Я оставил ее у столба, а сам подошел к воротам, наметив себе в охране центуриона рангом повыше.
— Мне нужно встретиться с вашим командиром.
— Ступай прочь, еврей.
— Я его друг. Передай, что к нему пришел Левий из Назарета.
— Никому я ничего передавать не буду.
Я шагнул ближе, выхватил меч из его ножен, на долю секунды приставил кончик к горлу центуриона и снова вложил оружие в ножны. Только он сообразил потянуться к рукоятке, как меч вновь оказался у меня в руке, а кончик меча — у центуриона под носом. Солдат и вякнуть не успел — оружие снова было в ножнах.
— Видишь? — сказал я. — Ты уже дважды обязан мне жизнью. Когда позовешь подмогу, не только твоя сабелька останется у меня, а сам ты будешь опозорен, но и голове твоей будет очень шатко сидеть на шее. Потому что я перережу тебе глотку. Или ты можешь взять и проводить меня к моему другу Гаю Юстусу Галльскому, командиру Шестого легиона.
Я поглубже вдохнул и стал ждать. Глаза центуриона метались от солдат ко мне.
— Думай, центурион, — подбодрил я. — Выбирай. Если меня арестуют, как ты думаешь, где я в итоге окажусь?
Такая логика, судя по всему, его потрясла, несмотря на все его раздражение.
— Следуй за мной, — сказал он.
Я дал Мэгги знак, чтоб никуда не уходила, и вслед за римским солдатом шагнул в крепость Пилата.
Похоже, в роскошных дворцовых апартаментах Юстусу было не очень уютно. По стенам комнаты он развесил щиты и мечи — будто гостям требовалось напоминание: тут квартирует солдат. Я стоял в дверях, а Юстус расхаживал по комнате, время от времени поглядывая на меня так, словно хотел убить. Он то и дело смахивал ладонью пот с седого ежика волос, затем отряхивал руку, и по каменному полу пролегала влажная полоса.
— Я не могу остановить исполнение приговора. Как бы мне этого ни хотелось.
— Я не хочу, чтобы ему было больно, — сказал я.
— Если Пилат его распнет, ему будет больно, Шмяк. В этом весь смысл наказания.
— Я про увечья. Чтобы не ломали кости, жилы не резали. Заставь их привязать его к кресту.
— Они обязаны использовать гвозди. — Рот Юстуса сложился в жестокую и мрачную щель. — Гвозди — из железа. А это материал подотчетный. Они за каждый гвоздик расписываются.
— Вы, римляне, — большие мастера снабжения.
— Так чего ты от меня хочешь?
— Хорошо, тогда пусть его привяжут, но гвозди вгоняют между пальцами. И прибьют снизу дощечку, чтобы он стоять мог.
— Добротой это и не пахнет. Так он продержится неделю.
— Не продержится, — сказал я. — Я дам ему яд. Но как только он умрет, мне нужно забрать его тело.
При слове «яд» Юстус перестал метаться по комнате и посмотрел на меня с явным презрением.
— У меня нет полномочий выдавать тело, но если хочешь, чтоб оно осталось целым, мне придется держать там солдат до самого конца. Иногда твои соотечественники любят помогать распятым и швыряют камни, чтобы они умерли быстрее. Лично я не понимаю, к чему эти хлопоты.
— Знаешь, Юстус. Из всех людей один ты и знаешь. Хоть на мочу изойди своим римским презрением к милосердию, но ты все понимаешь. Ты сам послал за Джошем, когда страдал твой друг. Ты унизился и попросил о милосердии. Я сейчас делаю то же самое.
Его презрение сменилось изумлением.
— Так ты что — хочешь его воскресить?
— Я просто хочу похоронить тело моего друга в целости и сохранности.
— Ты его оживишь. Как того солдата в Сефорисе, которого сикарии убили. Для того и тело тебе нужно неповрежденным.