В каком мире нам предстоит жить?: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

России придется отдавать себе отчет в том, что большинство вновь образованных государств постсоветского пространства идут к тому, чтобы стать националистическими диктатурами. Эти диктатуры будут создавать нестабильность, проявляющуюся в нескольких формах:

– в форме подавления и нарушения прав русскоязычного населения и других нетитульных этносов;

– в форме учащающихся разборок и войн между собой;

– в форме создания враждебных России «осей» и коалиций (примером чему может служить наметившаяся ось: Киев – Тбилиси – Баку – Ташкент).

Российскому правительству следует осознавать, что «позитивных нейтралитетов» в постсоветском пространстве быть не может. Хрупкое равновесие переходного периода закончится либо тем, что восторжествует идея воссоединения постсоветского пространства, либо тем, что победят центробежные силы с максимальным конфронтационным креном в сторону России. Если возобладает модель националистических диктатур, у России не останется другого пути, как самой стать националистической диктатурой. Это будет означать окончательное поражение России и пресечение традиций высокого Просвещения и связанных с ними тенденций к образованию единого цивилизационного пространства – экономического, политико-правового, информационно-образовательного. В долгосрочном плане – это путь войн.

На Западе сегодня очень боятся восстановления постсоветского пространства. Но не следует ли больше опасаться его тотальной милитаризации, грозящей войной «всех против всех»? Россия, превращенная в националистическую диктатуру, с легкостью могла бы дестабилизировать положение во всех государствах СНГ, используя многочисленную русскоязычную диаспору и недовольство нетитульных этносов, требующих автономии или даже отделения.

Словом, выталкивая Россию из общей системы европейской безопасности и понижая ее статус как неевропейской державы, Запад на самом деле способствует архаизации поведения самой России и сужению ареала европеизма в современном мире.

2. Вторым возможным сценарием является восстановление постсоветского пространства на базе новой формационной идеи. Насущность формационного прорыва диктуется не только необходимостью преодоления того реванша варварства, который проявляется в так называемом «столкновении цивилизаций», чреватом новой этноконфессиональной нетерпимостью и всеобщей дестабилизацией. К формационному прорыву обязывают и формы вызова, которые получили название глобальных проблем современности. Нам представляется, что именно России суждено стать родиной новой формационной идеи. Ее побуждает к этому та геополитическая ситуация, в которой она сегодня оказалась. Риски, связанные с обострением глобальных проблем, которые сегодня глубоко осознаются Западом, носят все же более долгосрочный характер, тогда как геополитический риск, напрямую затрагивающий само бытие России, требует решения уже сегодня.

Наша гипотеза состоит в том, что и тот и другой типы риска связаны с потребительской моралью как главным источником социально безответственного поведения. Современный западный либерализм не способен противопоставить этой морали позитивной альтернативы. Более того, он ее легитимирует в качестве специфической для современных масс формы эмансипации. На самом же деле безответственный потребительский гедонизм бросает вызов природе и культуре. Порожденная им «революция притязаний» оказывает невыносимое давление на природу, воспринимаемую только как кладовую богатств, которую предстоит поскорее опустошить. И такое же давление она оказывает на ткань социальных отношений.

В целом победа потребительского принципа проявляется в форме тройственного вызова. Во-первых, это наступление агрессивной «технической среды» на природную среду. Это наступление выражается в непрерывно ухудшающихся показателях экологической статистики. Во-вторых, это наступление «экономической среды» на социальную, проявляющееся в тенденциях свертывания социальных программ и механизмов социальной самозащиты населения под предлогом их экономической расточительности. В-третьих, это наступление обезличенной массовой культуры на национальные традиции, сужающее культурное многообразие мира.

Применительно к России сюда следует добавить специфическую форму геополитического вызова. Здесь геополитика пересекается с социальной антропологией. Пора понять, что те или иные геополитические системы поддерживаются соответствующими типами культуры и личности. Сегодняшний геополитический кризис во всем постсоветском пространстве связан с тем, что это пространство не может быть удержано человеком потребительского типа. Именно потребительская психология продиктовала новой российской политической элите сомнительное геополитическое решение: поскорее избавиться от наиболее «тяжелых» частей евразийского пространства и перенести «облегченную» таким образом Россию в «европейский дом». Но оказалось, что евразийское пространство обладает известной принудительностью: его нельзя произвольно делить на части (оставленные части ведут себя не нейтрально, а агрессивно) и из него невозможно мигрировать. Как только в России осуществилась социокультурная революция, приведшая к преобладанию потребительской морали, геополитические показатели качества жизни, связанные со стабильностью, безопасностью, этнической и конфессиональной уживчивостью, стали катастрофически ухудшаться.

Перед Россией и другими странами СНГ возникла дилемма: либо найти способ преодоления безответственной потребительской морали, либо окончательно опуститься в пучину геополитического хаоса и соскальзывания в «третий мир». Существуют в конечном счете только два способа предотвращения этого: или отступление в авторитарно-фундаменталистскую архаику, или восхождение к новой форме цивилизованности постпотребительскоготипа. С этой точки зрения постсоветское пространство делится на две части: одна тяготеет к первому варианту, предлагаемому, в частности, мусульманским фундаментализмом, вторая ищет новое формационное решение, связанное со становлением культуры не доэкономического, а постэкономического типа.

Особенностью российской культуры является то, что в ее традиции нет сколько-нибудь надежных опор для фундаменталистского решения. Поэтому ей придется искать принципиально иной тип решений, связанный с открытием новой формационной перспективы и новых суперэтнических синтезов. Модель устойчивого развития невозможно осуществить иначе как путем восстановления постсоветского пространства. Без этого ни устойчивости, ни развития не получится. Драма России в том, что она в целом уже, безусловно, переросла такую архаическую форму межэтнической интегрированности, какой является империя с ее силовыми способами собирания пространства, но новую, альтернативную форму, связанную с постиндустриальным формационным сдвигом, еще не выработала. Как уже отмечалось, она привыкла новые формационные идеи черпать на Западе. Но сегодня Запад как поставщик таких идей, кажется, иссяк. Новая формационная инициатива, являющаяся альтернативой и архаической фундаменталистской инициативе, и либеральной версии статус-кво, должна исходить от России, у которой просто нет иного выхода.

Сегодня под угрозой оказался демографический и социокультурный потенциал России, что вызвано демонтажем социальных программ и другими формами «шоковой терапии». Следовательно, составляющей новой формационной инициативы должна стать социальная идея. Она не может принять форму реставрированного социализма, но она столь же несовместима и с концепцией реставрированного капитализма, к которой, кажется, склоняется большинство наших реформаторов. С капитализмом ее может лишь частично роднить только такая активизация социальной политики, которая с известных позиций интерпретируется как инвестиции в человеческий капитал. Но одного экономического подхода явно недостаточно. Отстаивание социальных начал перед натиском «экономической среды» должно обрести форму новой культурной идеи, связанной с ценностными приоритетами.

Не менее значимой является и дилемма, касающаяся выбора между народным и номенклатурным капитализмом. Капитализму на Западе так и не удалось осуществить классический либеральный идеал самодеятельного гражданского общества. Экономическая самодеятельность в форме предпринимательства оказалась уделом меньшинства, а на долю большинства остался статус манипулируемых потребителей. Противопоставление самодеятельной морали, связанной с самодисциплиной, и морали потребительской является сегодня одним из факторов социокультурной динамики мира.

В России положение усугубляется тем, что занявший господствующие позиции номенклатурный капитализм одновременно проявляет себя и в качестве компрадорского капитализма, торгующего национальными интересами. В результате возникает возможность объединения социальной, народно-предпринимательской и патриотической идей в единую оппозиционную силу. Хрупкое внутриполитическое равновесие, характеризующее ситуацию в России в период 1991-1997 годов, объясняется и сохраняющейся двусмысленностью реформационного процесса: то ли он связан с внутренними факторами, самостоятельным переходом России от тоталитаризма к демократии, то ли с факторами внешними, определившимися в результате поражения СССР в холодной войне с Западом. Самосознание нынешней России медленно, но неуклонно эволюционирует от первого варианта ко второму.

Народной антитоталитарной, демократической революции в России не произошло. Ее подменила инициированная сверху номенклатурная приватизация. Новое геополитическое наступление Запада на Россию (олицетворяемое продвижением НАТО и не только этим) готовит почву для массового патриотического движения, которое всегда лучше удавалось в России, чем собственно демократическое. Для того чтобы это движение не обрело ретроградно-реставрационные или изоляционистско-националистические формы, также необходима новая формационная идея. Суть ее в конечном счете сводится к тому, чтобы сформировать и активизировать такой тип личности, который оказался бы способным к новому расширению своего пространственного ареала. Прежние социальные типы, явившиеся в образе «технического человека», «экономического человека», «массового потребителя», сегодня уже обнаружили свою неспособность к длительному историческому существованию. Порожденные ими глобальные проблемы указывают на тенденцию нового сужения пространства-времени, отпущенного человеку на Земле.

Каким же должен стать новый формационный тип, которому суждено преодолеть эту тенденцию и перерешить человеческую судьбу в духе возрожденного исторического оптимизма?

Пространство и историческое время

Обострившееся геополитическое соперничество, поползновения к новому переделу мира как раз свидетельствуют о том, что прежний формационный тип уже переполнил свою экологическую нишу и, будучи неспособным к качественному обновлению, прибегает к стратегии социал-дарвинизма. Эти тенденции к социал-дарвинизму как свидетельства банкротства прежнего формационного типа проявляются и в социально-экономической сфере (апологетика чистого рынка, без элементов социального государства), и в геополитике (новые переделы мира), и в культуре (постмодернистское развенчание культурных и моральных норм в духе теории никем не регулируемого «естественного отбора»).

Парадокс долгосрочных геополитических проектов состоит в их обесценивании на путях прорыва в иное историческое время, где прежние пространственные ограничения и пределы потеряют смысл. Можно сколько угодно заниматься геополитической бухгалтерией, сводя балансы утраченных и обретенных земель и морей, территорий-мостов и территорий-проливов, но несомненно одно: долгосрочный геополитический прогноз, касающийся «логики пространства», невозможен без учета логики исторического времени.

Здесь хотелось бы упомянуть об одном настораживающем парадоксе современного либерализма. Если идеологии, выросшие из Просвещения, неизменно исходили из преимуществ единого большого пространства перед малыми, этническими, то современный либерализм не стесняется в конъюнктурных политических целях разрушать большие цивилизованные пространства, когда они кажутся ему прибежищем враждебных сил. Характерно то, что сегодня США используют против России тот же самый прием, какой «демократическая» Россия в 1990-1991 годах использовала против СССР: «берите столько суверенитета, сколько сможете взять». Даже марксисты, которых трудно заподозрить в избытке осторожности и исторической ответственности, предпочитали сохранение единых крупных государств и единых пространств. Нынешняя Россия на собственном горьком опыте убедилась, что тактика двойных стандартов заводит в тупик. Поощряя этносуверенитеты как таран против коммунизма, она теперь имеет дело с ними уже в качестве внутренней враждебной силы, способной расколоть и взорвать и то, что осталось на ее долю от бывшего СССР.

Нет сомнения, что с подобным процессом предстоит столкнуться и Западу, хотя сегодня этнические и государственные границы в его ареале в основном совпадают. Во-первых, даже субэтносы в определенных условиях способны политизироваться и потребовать суверенитета. Во-вторых, огромный демографический наплыв с Юга на Север (арабы из стран Магриба во Франции, мексиканцы и пуэрториканцы в США, выходцы из Юго-Восточной и Дальневосточной Азии в большинстве западных стран) готовит этнические и конфессиональные дисбалансы уже в обозримом будущем. Если великие суперэтические, просвещенческие по своему происхождению синтезы разрушаются и дискредитируются из конъюнктурных политических соображений – с целью ослабить конкретного противника, то эффект бумеранга, несомненно, сработает.

Выше уже отмечалось, что главная творческая удача российской цивилизации – способность формировать большие межэтнические синтезы – стала ее ответом на вызов равнинного евразийского пространства. В таком пространстве негде спрятаться и изолироваться, следовательно, должно научиться дружно жить вместе. Но сегодня весь мир становится «равнинным» – то есть глобальным и взаимозависимым. В нем тоже невозможно спрятаться, создавая неуязвимые анклавы для избранных. Поэтому безответственное разрушение больших суперэтнических синтезов и заигрывание с племенными богами ради так называемых «стратегических целей» по большому счету следует оценить как стратегию самоубийства. Но единые большие пространства следует отстаивать как общецивилизационное достояние не только потому, что они – условия межэтнического мира. Они являются и условиями развития.

Современная культурология различает великие письменные традиции (источниками которых являются великие Книги мировых религий) и малые, этнические. Малые поддерживают укорененность и идентичность, но развитие обеспечивают только большие традиции. Разрушение СССР стало разрушением большой цивилизационной традиции, формировавшейся в течение нескольких столетий на основе суперэтнического синтеза, в пользу традиций малых. Интеллигенция практически всех республик бывшего СССР ощутила это на себе как натиск варваризации и провинциализации. Отныне большие интеллектуальные, научные, артистические карьеры стали почти невозможными. Властные политические элиты выиграли – суверенитет сделал их «первыми лицами», но интеллектуальные элиты в целом, несомненно, проиграли. Между тем все цивилизации ставили духовную элиту выше политической, духовную власть (Церковь) – выше власти князя. Если государство разрушено, но Церковь устояла – цивилизация возродится. Если разрушена Церковь – надежды нет. Великие интеллектуальные школы – это церкви современного мира. Их разрушение в угоду честолюбию соискателей новой племенной власти – преступление против цивилизации. Только в единых больших пространствах рождаются большие формационные идеи, дающие веру в будущее. Эта вера для современного человека выполняет основные функции великих мировых религий: возвращает надежду, мобилизует дух, оправдывает жертвенность, придает смысл нормам. Разрушение веры в Историю надо признать новейшей, самой опасной разновидностью пострелигиозного нигилизма. Перефразируя Ф. Достоевского, можно сказать: если будущего нет, то все дозволено.

Разумеется, силам нигилизма можно противопоставить фундаменталистское отступление назад, к вседовлеющей традиционалистской догматике. Именно это и предлагают сегодня некоторые теоретики ислама в России. России не следует откликаться на это приглашение. Не только потому, что фундаменталистский потенциал православия исчерпан уже давно – со времен разгрома старообрядчества. Но в первую очередь потому, что гений России является профетическим, обращенным в будущее, и при этом соборное, универсалистское будущее – для всех, а не для избранных. Собственно, все поражения правящей «либеральной» элиты в России связаны с двумя отступлениями от великой русской идеи: с дискредитацией веры в будущее (в Историю) и с моралью успеха для избранных. Сначала избранной казалась Россия, которая в обход других устремилась в «европейский дом», потом надежды стали возлагаться уже не на всю Россию, а на ее несуществующий «средний класс» и наконец – на ничтожное меньшинство связанных с Западом компрадоров. И по мере того как уменьшалось это чувство единого коллективного будущего, уменьшалось и «пространственное чувство», которое Ф. Ратцель считал главным фактором устойчивости государства. Пространство без Истории, без надежды на большое будущее мгновенно обесценилось в глазах людей– его стало некому защищать.

Современный патриотизм, нравится нам это или нет, является, по существу, не почвенническим, а формационным. Сакрализация пространства осуществляется посредством отождествления его с Великим временем – верой в то, что именно здесь гремят колокола Истории и вершится великое будущее. В США инстинктивно чувствуют это и всячески насаждают и среди собственного населения, и повсюду в мире веру во вселенскую историческую миссию Америки. Те в России, кто сегодня играет на понижение, на «остужение» ее исторического и пространственного чувства, обосновывая свою позицию ссылками на неуместность и неадекватность «мессионистских» притязаний, просто не понимают природы ее пространственно-временного феномена. Способность России удерживать, организовывать и цивилизовывать пространство прямо связана с напряженностью ее исторической веры в Большое время. Впрочем, вряд ли это является экзотической особенностью одной России. «Пространственное чувство» современного пострелигиозного человека всюду отличается одной особенностью: те или иные регионы мира выстраиваются в иерархию по критерию их временного исторического потенциала. Не случайно борьба между главными геополитическими соперниками современного мира развертывается в виде конкурса проектов постиндустриального будущего.

Тупики «фаустовской культуры»

Свои программы будущего современные цивилизационные регионы записывают на языке великих религиозных традиций. Некогда М. Вебер, связавший капитализм с протестантской этикой, обосновал мировое лидерство протестантского Запада. Вскоре, однако, обнаружилось, что мобилизационную мораль можно сформировать не только на базе протестантской религиозной традиции; как оказалось, конфуцианско-буддийская традиция способна рождать не менее впечатляющие проекты. Однако если европоцентричной гордыне здесь и дается отпор, то все же довольно ограниченный. Германия и Япония, прежде воплощавшие альтернативу атлантизму, но потерпевшие поражение во Второй мировой войне, взяли экономический реванш, доказав, что они умеют играть по правилам торгово-рыночной атлантической цивилизации не хуже ортодоксальных атлантистов. Это не было вызовом самой модели, это был вызов в ее рамках. Причем подчеркнем: речь идет не только о Германии, но и о Японии. После буржуазной революции 60-х годов прошлого века японская элита разделилась на сторонников антизападного азиатского альянса и западников, проповедующих «выход из Азии». После 1945 года западники возобладали, и Япония вошла в число великой западной «семерки».

Что касается стран второго эшелона развития, не подвергшихся американской оккупации, то судьба их наверняка будет иной. В первую очередь это касается Китая. Нет сомнения ни в том, что Китай при любом раскладе сил не будет принят в систему «большого Запада», ни в том, что его элита не станет проводить политику тотальной вестернизации. После того как эта политика обнаружила свои разрушительные внутриполитические и геополитические последствия в России, Китай в этот капкан уже не заманишь. Это означает, что в Дальневосточном регионе намечается многозначительная поляризация двух модернизационных и геополитических стратегий: в рамках послевоенной атлантической модели и в какой-то новой альтернативной форме. Геостратегам предстоит внести поправку в свою лексику: в частности, понятие «Тихоокеанский регион» предстоит заменить каким-то новым, отражающим наметившуюся альтернативность японской и китайской моделей. Последняя явно не укладывается в атлантическую парадигму и тем самым представляет особый теоретический и практическо-политический интерес.