Она действительно плохо владела русским языком, путала падежи и времена и тем не менее болтала без умолку.
А я слушал, по профессиональной журналистской привычке стараясь собрать побольше фактического материала, что позволит мне точнее рассмотреть и понять, что за существо эта удивительно легко проникшая в мою душу Алдона — девочка из литовского города Каунаса, где знакомство с русским и тем более дружба с ним были вопиющим нарушением неписаного кодекса местной этики и осуждались похлеще проституции. Уже сам факт такой вот безобидной прогулки в моем обществе ложился пятном, позорным клеймом на ее репутацию. Ей действительно еще нет и семнадцати. Учится в гимназии. Русский язык им вдалбливают ежедневно, но мало что остается в голове, потому что…
Тут она не договорила и выразительно глянула на меня. Она живет с мамой и сестрой. Отца нет. Она сокрушенно при этом вздохнула и снова прищурилась на меня. Вернее всего, в Сибири, решил я.
Мы пересекли рощу и вышли к виллам, совсем недалеко от моего дома. Я спросил, где она живет, и она, замявшись, сказала, что здесь, на этой улице.
— Значит, мы соседи, — воскликнул я. — Может, тебя проводить до дому?
Я незаметно перешел с ней на «ты». Она без особого энтузиазма согласилась.
— Опасаешься, что мама увидит?
— Нет.
Мы поравнялись с моим домом, и она остановилась.
— Все. Спасибо. Здесь я живу.
— В этом самом доме? — показал я пальцем на мой дом.
— Да, в этом, — даже не сморгнула она.
— Странно, — протянул я. — А я полагал, здесь кто-то другой живет.
— Нет, я. Вот наша фамилия… на воротах.
И только тут я впервые обратил внимание на металлическую пластинку на ограде. На ней действительно была вытиснена фамилия прежнего владельца дома — Бредис.
С пластинки я перевел глаза на Алдону, и сердце мое сжалось от догадки:
— Как твоя фамилия?
— Бредите. В Литве, если отец — Бредис, то дочь — Бредите. А его жена, моя мать, — Бредене. Полезно знать… живя в Литве.
— Ты права, Алдона. Дело в том, что я живу не только в Литве, но еще и в этом самом доме… в котором, как я догадываюсь, прежде жила ты.
— Мне это сердце подсказало, — произнесла она, не отводя от меня пристального взгляда. — Теперь я понимаю, почему меня так потянуло познакомиться с вами.
— Извини, — только и осталось мне сказать. — Меня вселили в пустой дом…
— Он стал пустым, когда выселили нас, — сказала она с грустью и внезапно улыбнулась. — Хотите зайти в гости?
— Если приглашаешь… — совсем смешался я.
— Тогда отоприте. Ключи ведь у вас.
И так получилось, что я вошел к себе в дом гостем, а она — хозяйкой.
Алдона обладала несомненной выдержкой. Или же не хотела мне показать своей слабости. Сняв плащ и повесив его в прихожей, прошла по комнатам, внимательно оглядев каждую, и ее лицо не выразило волнения. Лишь в той, где я спал и постель оставалась неубранной и смятой, она с грустью заметила:
— Когда-то в этой комнате было чисто.
— Почему именно в этой? — удивился я.
— И в других тоже. Но эта была моей. И кровать моя. Она оглянулась на меня:
— Можно?