– Как друг, – механически повторил Айдоттер.
– Неужели вы мне не верите? Это огорчает меня. Старый еврей потер лоб ладонью, словно отходя от сна.
Затем он прижал руку к сердцу и, заикаясь, раздельно и с явным усилием не сбиться на диалект, произнес:
– У меня… нет… никакой враг… откуда ему деться? Если вы говорите как друг, где мне взять хуцпе[54] сомневаться.
– Вот и славно. Это меня радует. А посему буду говорить с вами откровенно, господин Айдоттер. – Сефарди сел на предложенный ему стул так, чтобы лучше видеть все, что читалось на лице старика. – Я бы хотел расспросить вас о разных вещах, но не из праздного любопытства, поверьте, а для того, чтобы помочь вам выбраться из весьма затруднительного положения.
– Положения, – чуть слышно подтвердил арестованный.
Доктор выдержал паузу, вглядываясь в старческое лицо, оно смотрело неподвижно, словно высеченное из камня, без тени какого бы то ни было волнения.
Одного взгляда на глубокие скорбные морщины было достаточно, чтобы понять, сколько страшных бед привелось пережить этому человеку. Но каким странным контрастом на этом фоне казался детский блеск широко раскрытых черных глаз! Сефарди повидал на своем веку русских евреев, но ни один из них не смотрел такими глазами.
В скудно освещенной комнате Сваммердама он этого не разглядел. Он ожидал увидеть сектанта, обезумевшего от фанатизма и самоистязания, но перед ним сидел совсем другой человек. Черты лица не отличались ни грубым рисунком, ни отталкивающим выражением хитрости, что в общем свойственно типу русского еврея. В них прежде всего запечатлелась необычайная сила мысли, хотя сейчас она как будто дремала, сраженная жуткой духовной апатией.
У Сефарди в голове не укладывалось, как вообще мог этот человек, в котором безобидность ребенка усугублялась старческой немощью, заниматься торговлей спиртным в квартале со столь определенной репутацией.
– Скажите, – мягким дружеским тоном начал Сефарди свой неформальный допрос, – как вам пришло в голову выдать себя за убийцу Клинкербогка и его внучки? Вы хотели кому-то помочь?
– Кому помочь? Мне помогать некому. Я убил обоих. Я, говорят вам.
Сефарди решил подыграть ему.
– А почему вы убили их?
– Ну… из-за тысячи монетов.
– Где же эти деньги?
– Меня уже спрашивали эти гаоны[55]. – Айдоттер указал большим пальцем в сторону двери. – Я не знаю.
– И вы не раскаиваетесь в содеянном?
– Раскаиваетесь? – старик задумался. – Зачем раскаиваетесь? Тут моей вины нет.
На сей раз задумался Сефарди. Это не ответ сумасшедшего.
– Разумеется, вам не в чем себя винить. Ведь вы ничего не совершали. Вы были в постели и спали. А все происшедшее возникло в вашем воображении. И по цепи вы не взбирались. Это сделал кто-то другой. В ваши годы такое не под силу.
Айдоттер немного помялся.
– Значит, вы думаете, господин доктор, я никакой не убийца?
– Конечно нет. Это же ясно как божий день. Старик с минуту помолчал и совершенно спокойно ответил:
– Ну что ж. Неглупо.
Его лицо не выражало ни радости, ни облегчения. Казалось, он даже не удивился.
Дело принимало еще более загадочный оборот. Если бы в сознании Айдоттера хоть что-то переменилось, это можно было бы заметить по его глазам, которые были все так же по-детски распахнуты, или по оживлению мимики. Притворством же здесь и не пахло: старик воспринял слова о своей невиновности как скучную банальность.
– А вы знаете, что ждало бы вас, – наседал Сефарди, – если бы вы действительно совершили это преступление? Вас бы казнили!
– Гм… Казнили.
– Вот именно. Вас это не страшит?
[54] Дерзость, бесстыдство (евр.).
[55] Мудрец, ученый раввин. Здесь иронически: умник (евр.)