Повседневная жизнь Франции и Англии во времена рыцарей Круглого стола: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Так рыцарская идея показала себя более жизненной, чем тот социальный слой, который ее создал. И поэтому, несмотря на все ее нарушения и сбои, она сохранилась как эталон; и когда мы сегодня говорим: «Этот человек – подлинный рыцарь!», – то хотим подчеркнуть его благородство, порядочность, честность, верность слову. И еще – его особую деликатность, такт, возвышенное отношение к женщине. Впрочем, проблема «рыцарь и дама» требует особого разговора.

На ранних этапах Средневековья этой проблемы не существовало, поскольку «рыцарь» только нарождался, а «дама», как предмет его поклонения, и вовсе отсутствовала. В лучшем случае упоминалась супруга или невеста, как правило, довольно невыразительная и безгласная. Таковы мимоходом возникающая Ода, нареченная Роланда, которая появляется только для того, чтобы умереть, узнав о смерти героя, или кроткая христианка Берта, ничем не проявившая себя супруга Жирара Русийонского. Характерно, что в ранних жестах отсутствует не только преклонение перед женщиной, но и элементарное уважение к ней. «Если женщина тебе противоречит или лжет, – поучает одна из подобных жест, – поднимай кулак и бей ее прямо в голову». Как далеко отсюда до будущего «служения даме»! Герой жесты последовал совету. Когда жена стала укорять его за измену, он так ударил ее кулаком в переносицу, что «…брызнула у нее из носа алая кровь…». Подобные сентенции весьма характерны, поскольку до XII века жизнь женщины в семье (пусть рыцаря, пусть барона или князя) оставалась безрадостной и бесправной: лишенную возможности следовать своему чувству, ее отдавали мужу как атрибут земельного владения, а после замужества она обрекалась на жизнь затворницы. Впрочем, жена-рабыня вскоре с лихвой отплатила своему постылому супругу.

Хронологической гранью перелома стали Крестовые походы. Уже в первом из них, в конце XI века, многих князей и рыцарей сопровождали жены, дочери, сестры. В чужой земле, в сложных условиях, эти женщины, которым пришлось испытать все невзгоды, выпадавшие на долю мужчин, оказывали воинам серьезную помощь и в сражениях, и в осадном сидении. Это сильно подняло позиции слабого пола и придало романтическую окрашенность всему движению. Характерно, что во Второй поход (1147– 1149) отправились уже не только знатные дамы, но и все их пажи, менестрели и портные. Рассматривая поход как некую увлекательную поездку, дамы стремились обставить ее как можно лучше и показать себя Востоку во всей красе своей утонченности и своих нарядов. Даже на поле брани появились отряды амазонок, а их предводительница в золоченых рыцарских сапогах, прозванная «дамой с золотыми ножками», вызывала шоку зачарованных мусульман. Что же касается жен властителей вновь образованных государств крестоносцев, то некоторые из них не только стали вмешиваться в большую политику, но даже перещеголяли здесь мужчин. Таковы, к примеру, королевы Иерусалимские Мелисанда и Сибилла, коих по праву можно было бы назвать «делательницами королей».

Но особенно прославилась на Востоке властительница более высокого ранга, супруга французского короля Людовика VII Алиенора Аквитанская, неоднократно упоминаемая Пастуро. Блистая нарядами и красотой, она еще на пути через Византию пленила императора Мануила, вызвав тем самым нежелательную задержку. Самая же пикантная история произошла во время стоянки в Антиохии. Князь Антиохийский, Раймунд де Пуатье, слыл рыцарем любезным и падким на слабый пол; при его дворе постоянно проживало множество дам. Естественно, Алиенора, приходившаяся племянницей князю, отнюдь не портила этого букета. Ежедневные пиры и пышные празднества заставили крестоносцев быстро забыть о цели своего похода. Но его организатор, король Людовик, смотрел на дело иначе. Крайне возмущенный поведением Алиеноры и как государь, и как муж, Людовик вынужден был похитить собственную жену и ночью тайно увезти из Антиохии. Легкомыслие Алиеноры вводило в соблазн не только христиан: история упоминает о некоем молодом турке, ради которого любвеобильная королева собиралась оставить мужа.

Так или иначе, но Людовик не смог забыть своего позора и по возвращении во Францию развелся с Алиенорой, хотя и понимал, что это приведет к тяжелым политическим последствиям. Действительно, в результате этого шага обширное герцогство Аквитанское ушло из его рук и досталось его сопернику, английскому королю Генриху II, за которого вскоре и вышла Алиенора. И это стало для Франции самым плачевным результатом Крестового похода. Что же касается Востока, то там европейским красоткам долго порезвиться не удалось. После падения Иерусалима (1187), вновь попавшего в руки мусульман, те из них, кто не погиб во время резни, угодили в гаремы. Характерно, что в следующий, Третий поход милые дамы уже не отправились. Но имидж и линия поведения запомнились и рикошетом отдались на Западе, где юридическое положение женщины сильно изменилось: получив право управлять владениями мужа и принимать ленную присягу, она впервые громко заявила о себе и вышла из векового мрака затворничества.

Крестовые походы в не меньшей мере отразились и на менталитете мужчин, внеся в рыцарскую идею значительные коррективы. Знакомство с Византией и мусульманскими странами впервые открыло рыцарю глаза на необъятный мир, во многом несхожий с тем, в котором он жил. Еще ощутимые следы эстетики античности смешались здесь с роскошью восточной фантазии, с чувственностью и изнеженностью нравов мусульман. Дикой и узкой должна была показаться европейскому феодалу его прежняя уединенная жизнь в замке. Под ярким южным небом, среди сказочной природы, где наряду с опасностью рыцарь находил небывало богатую добычу, вероятно, впервые в жизни в душу его запала страсть к наслаждениям. Но страсть эта тут же натолкнулась на непреодолимое препятствие: запреты католической церкви. Церковь еще задолго до того, как рыцарь познал новый мир, наложила вето на все его– сексуальные инстинкты и чувственные радости, направив дух рыцаря исключительно к Богу и Вере. Произошло столкновение двух этих устремлений, давшее как бы частичный и временный синтез; его подсказал и направил культ Девы Марии, как раз в это время пришедший из Византии. Поклонение Богородице, идеальной женщине, не могло не увлечь рыцаря – в этом западная церковь не ошиблась. И все же это выглядело слишком абстрактно. Идеал небесный требовал подкрепления живым образом, а живой имелся тут же, под боком. Два противоположных стремления, переплетаясь в душе рыцаря и не находя естественного выхода именно в силу своей противоположности, разрешились компромиссом, на первый взгляд совершенно искусственным и нелепым, породив вычурный культ той, которой рыцарь еще так недавно пренебрегал, – культ женщины.

Нельзя не согласиться с исследователями, считающими культ дамы во многом калькой вассальных отношений феодального общества, перенесенной на отношения полов. И здесь немалую роль сыграли средневековые певцы и поэты, прежде всего провансальские трубадуры. Именно они в деталях разработали целую систему нового культа и определили в нем ряд ступеней. На первой из них стоит робкий рыцарь, который не смеет открыться возлюбленной; если, ободренный дамой, он решается на признание, то поднимается ступенью выше и становится «молящим»; как только дама допускает его к «служению», он оказывается «услышанным»; и, наконец, взобравшись на верхнюю ступень, превращается в «вассала». Происходит обряд, повторяющий феодальный оммаж: «вассал» преклоняет колено перед «сеньором», вкладывает свои руки в руки дамы, и та дает ему поцелуй и кольцо, как символ соединения душ. Отныне рыцарь будет носить цвета дамы и символ, какой она ему пожалует. Это может быть пояс, шарф, чулок, перчатка – любой предмет ее туалета. Рыцарь укрепляет дар любви на шлеме, щите или копье, и чем больше рубили этот символ в битве, тем сильнее радовалась дама.

Избалованные дамы не всегда соблюдали границы, иной раз требуя от своих поклонников невозможного. Так, славный рыцарь и поэт Ульрих фон Лихтенштейн на свою беду поклонялся весьма сварливой и несговорчивой даме. Еще в бытность свою пажом он с восторгом пил воду, в которой она мылась, но это рождало лишь ее презрение. Однажды дама заметила, что у рыцаря слишком выдается верхняя губа. Лихтенштейн немедленно урезал губу, чем вызвал отвращение привередницы. Другой раз, узнав, что он поранил палец, дама стала смеяться над незначительностью травмы. Ульрих тут же отрубил палец и презентовал его даме в изящном ларце. Но и этим он не задобрил непреклонную… Миннезингер Тангейзер, увековеченный Вагнером, с горечью иронизирует над женским безрассудством и упрямством: «… красавице я должен принести то саламандру, то Рону течь заставить к Нюрнбергу, а Дунай – чрез Рейн пребросить. Едва скажу я „да“, как „нет“ она мне произносит… Одна надежда все ж осталась у меня: если гора растает словно снег, она ответит на мою любовь; коль принесу из Индии чудесное ей древо, исполнит мне она мое желание… Нужны ей и Святой Грааль, что охраняет Персифаль, и яблоко, Парисом данное Венере… О горе мне, как буду я ей ненавистен, коль не достану вмиг ковчег великий Ноя…»

Подобная придирчивость дамы вызывала порой осуждение современников. В различных трактатах и поэмах об этом говорится с одинаковым неодобрением. Современник Кретьена де Труа, Андрей Капелланус, автор «Искусства куртуазной любви», утверждал, что власть дамы над мужчиной – власть иллюзорная, поскольку властью этой женщину наделил сам мужчина, который и вправе отнять эту власть при злоупотреблении. Другой автор, Жоффруа де Шарни, шамбеллан Карла V, составивший целый трактат о рыцарстве, глубоко возмущен теми формами, в коих проявлялась куртуазная любовь, и напоминает рыцарю, что вместо угождения нелепым прихотям дамы следовало бы больше думать о Боге и церкви. Тезис это, разумеется, подхватила сама церковь, и знаменитый схоласт Жан Жерсон выпустил специальный труд, осуждавший «богопротивное кривлянье».

Однако прекрасных дам все это смутить не могло. Подобно своим поклонникам-рыцарям, организующим ордена, они также стали объединяться. Типичной формой таких объединений явились «суды любви», собиравшиеся в Провансе и Северной Италии между XII и XIV веками. Эти собрания женщин произносили свои решения по всем вопросам, касающимся дел сердечных, и самые могущественные сеньоры подчинялись их вердиктам. Обычно сессии суда тянулись по многу дней и проходили либо публично, либо, если казус выглядел слишком деликатным, при закрытых дверях. Известны некоторые имена дам, председательствовавших в этих трибуналах; в числе их уже знакомая нам Алиенора Аквитанская, Сибилла Анжу, графиня Фландрская, графиня Ди, имевшая прозвище «французской Сафо», Лаура или Лауретта де Сад, увековеченная Петраркой, избравшим ее своею дамой. «Суд любви» пытались устраивать и мужчины, но они оказались менее удачливыми арбитрами по делам сердечным, и затея их бесславно провалилась.

Так что же все-таки представлял из себя этот уникальный «культ дамы»? Была ли это обычная телесная любовь, щедро приправленная поэтическим гарниром, или тонкая духовная игра, не имевшая отношения к плоти, но в чем-то родственная философско-схоластической игре средневековых мыслителей? Этот вопрос издавна занимает специальную литературу, и в былые времена в ней преобладал второй вариант ответа, в настоящее же время явно побеждает первый. Не отрицая его аргументов и доказательств – кто возьмется отрицать, что рыцари мало верили в супружескую любовь, а победа над дамой могла обернуться рогами на лбу незадачливого мужа? – тем не менее выскажемся все же за видимый перевес игрового варианта в жизни той эпохи. Ибо игра свойственна Средневековью по самой его сущности, она обнаруживается во всем: и в отношениях между различными социальными группами, и в религии, и в образе жизни феодала, и в его забавах, и в феодальной войне. Один историк очень остроумно заметил, что в те времена война представлялась чем-то средним между дуэлью и игрой в шахматы. Подобной игрой был и рыцарский кодекс, и рыцарская идея с ее культом дамы, и рыцарский турнир, подробно описанный М. Пастуро, столь тесно связанный и с рыцарским кодексом, и с культом дамы, и с феодальной войной.

На этом самое время остановиться. О рыцарях мы сказали все, что хотели и собирались сказать. А относительно других слоев населения в ту далекую эпоху, в особенности относительно крестьянства, нельзя не согласиться с утверждением автора, что источники здесь скудны, и вряд ли можно добавить что-либо существенное к изложенному в книге. В этой связи нельзя не вспомнить, как удачно наш русский медиевист А. Гуревич назвал эти слои «безмолвствующим большинством». Придавленные феодальным гнетом, в подавляющем большинстве неграмотные, все эти сервы и вилланы, действительно, до XIV века в основном «молчали» с тем, правда, чтобы в этом и последующих веках «заговорить» с феодалами совсем другим языком – языком «жакерии»…

Но это уже дело будущих книг М. Пастуро и других медиевистов. Предлагаемая же ныне книга, удачно заполняющая одну из лакун «повседневной жизни» Средневековья, несомненно будет с интересом и благодарностью прочитана каждым, кто любит подобные темы.

А. П. Левандовский

Введение

Название этой книги требует некоторых пояснений. На самом деле нашей целью является не описание жизни рыцарей Круглого стола, героев целого ряда романов конца XII – начала XIII века, хотя и увлекательной, но, увы, вымышленной, а исследование реальной повседневной жизни населения Англии и Франции в период, начало которого ознаменовано восшествием на престол короля Англии Генриха II Плантагенета (1154), а окончание – смертью короля Франции Филиппа Августа (1223). Вероятней всего, именно эти три четверти века являются самой сердцевиной западного Средневековья, а не только время правления Людовика Святого, подробному освещению которого посвящена одна из книг этой серии [3].

Возможно, для более точного определения временных границ изучаемого нами периода следовало бы выбрать название поконкретнее, вроде «Повседневная жизнь Англии и Франции в конце XII века» или «около 1200 года», или, может быть, «во времена правления Филиппа Августа». Однако мало того, что все эти формулировки не слишком изящны и достаточно сухи, они к тому же значительно сужают представление об исследуемом периоде и территории. И каким бы литературным ни было выражение «во времена рыцарей Круглого стола», оно, кажется, все-таки наилучшим образом отвечает истинным целям нашей работы. Тому есть три причины.

Первая из них связана с теми «социальными» рамками, которыми мы ограничились. Поскольку невозможно дать полностью исчерпывающую картину повседневной жизни всего средневекового общества, мы вынуждены были отдать приоритет изучению повседневной жизни аристократии, причем не столько правителей государств, сколько представителей рыцарского сословия. Так что подчеркнуть это предпочтение в заглавии книги вполне уместно.

Вторая причина связана с источниками, которыми мы пользовались. Среди тех, к чьей помощи мы прибегали, были и такие, не часто принимаемые во внимание историками, как, например, гербы и печати, однако особое место отводилось куртуазным романам и в первую очередь «Артуровскому циклу», произведениям Кретьена де Труа и его последователей [4]. Почему такое предпочтение? Потому что эта литература не просто развлекательная, но и в какой-то степени воинствующая: она стремится навязать свое видение мира и общества. Изображая определенные круги общества, она дает о них представление одновременно и верное, и ложное, пристрастное к прошлому, враждебное к настоящему, провидческое к будущему, и, таким образом, может донести до историка сведения более обширные и подробные, чем сухой и невыразительный юридический документ или археологическая находка. Потому, наконец, что ее герои в одно и то же время являются и копиями, и оригиналами, тенями и идолами того, еще окончательно не сформировавшегося, социального класса средневекового мелкого и среднего дворянства, повседневную жизнь которого мы собираемся изучить.

Попутно отметим, насколько верно выражение «во времена рыцарей Круглого стола» определяет временные границы интересующего нас периода, по крайней мере, с точки зрения истории литературы. Действительно, первое упоминание о Круглом столе, который король Артур будто бы повелел сделать, дабы устранить споры о первенстве среди своих рыцарей, мы находим у нормандского поэта Васа в его «Романе о Бруте», законченном примерно в 1155 году. А в одном из самых красивых произведений Средневековья, анонимном романе «Смерть короля Артура», написанном в 1225—1230 годы, рассказывается о гибели королевства Артура и тем самым как бы завершается первый цикл приключений рыцарей Круглого стола, в течение почти целого века занимавший три поколения историков, летописцев, поэтов и романистов. Впрочем, эти две даты – всего лишь ориентиры. Они не представляют собой строго закрепленных границ. И нужно ли предупреждать читателя, что наш рассказ будет иногда выходить за эти хронологические рамки? Нужно ли подчеркивать, что история повседневной жизни не может быть заключена между двумя датами?

Последнюю причину следует искать в нашем нежелании ограничивать исследование территорией одного королевства. История повседневной жизни не умещается в каких-либо границах, особенно в XII и XIII веках, когда все страны западного христианства жили в едином ритме единой культуры и когда история Англии переплеталась с историей Франции так тесно, как никогда более. Ла-Манш воспринимался не морем, то есть непреодолимым препятствием, а скорее озером, по чьим волнам постоянно курсировали люди, товары, идеи и произведения искусства. В Лондоне и Париже носили одинаковую одежду, в окрестностях Линкольна и Орлеана ели одинаковую пищу, в замках Йоркшира и Пуату наслаждались одной и той же литературой. Романы Круглого стола, действие которых происходит в Большой и Малой Британиях (Малой называлась нынешняя французская армориканская Бретань), были написаны на одном языке, их слушала одна и та же публика по обе стороны Ла-Манша.

Нужно сделать еще несколько замечаний по поводу рамок данной работы. Ее хронологическая близость к книге этой же серии «Повседневная жизнь во времена Людовика Святого» Эдмона Фараля [5]. заставила нас пренебречь рассказом о некоторых сферах социальной жизни во избежание ненужных повторений. Поскольку Э. Фараль основное внимание уделяет парижскому обществу, мы охотно оставим в стороне описание городов. Впрочем, их население вплоть до конца XII века составляло едва лишь 5% от числа всех жителей как в Англии, так и во Франции. Мы также отказались от длинных описаний религиозной и экономической жизни, поскольку их подробный анализ и ретроспективный обзор также обстоятельно представлены в книге Э. Фараля. В основном мы подробно исследовали материальный быт человека и его психологическое состояние в повседневной жизни. Мы не задерживались на рассмотрении общественных институтов, в сфере которых в период 1180– 1200 годов происходили определенные изменения. Впрочем, сегодня большинство медиевистов уже знают, что то прекрасное здание феодальной системы, которое столь тщательно возводилось историками права, в большинстве случаев оказывается весьма непрочным и не выдерживает детального анализа конкретных реалий повседневной жизни.

Глава 1. Ритм жизни

Человека XII века не слишком заботило течение времени. Счет дней и часов, проблемы светского и церковного календаря являлись делом исключительно духовных лиц. Все самые важные моменты жизни определялись лишь обязательной сопровождавшей их религиозной церемонией. Время принадлежало Церкви, а сами рыцари и крестьяне не имели никакой власти над ритмом собственной жизни, оставаясь лишь пассивными свидетелями непрерывного течения дней и лет, неумолимо старящего их и неизменно расставляющего все по своим местам. Отсюда эта покорность судьбе, заставлявшая их больше переживать о погоде, что стоит на дворе, чем о времени, которое уходит.

Население Англии и Франции

Интересующее нас время совпадает с весьма продолжительным периодом демографического роста населения, продолжавшимся с начала XI века вплоть до последних десятилетий XIII века. Это явление оказалось столь значительным для истории Запада, что историки называют его «демографической революцией». Причин для подобного роста было достаточно: установление мира, обеспечивающего безопасность, усиление государственной власти, возобновление торговых отношений и особенно рост производства сельскохозяйственных продуктов, связанный с техническим прогрессом и освоением новых земель. Предполагают, что с 1000 по 1300 год население Западной Европы увеличилось в три раза.

Самыми значительными в этот период явились 1160—1220 годы. Конечно, ускорение общего развития не поддается непосредственному измерению, и тем не менее его подтверждают многочисленные факты: расширение обрабатываемых земель, рост цен на землю, разделение крупных владений на более мелкие, возникновение новых деревень, новых церковных приходов и монастырей, превращение маленьких поселений в более крупные, развитие городов. Городам становится уже тесно в своих старых крепостных стенах, и они вынуждены, как, например, Париж в 1112—1213 годы, возводить новые, охватывающие территории более обширные, чем прежде.

Понятно, что определить истинную численность населения Англии и Франции на каждый отдельно взятый момент этого периода практически невозможно.

Однако мы можем предложить несколько приблизительных подсчетов, заимствованных нами в основном у американского историка Дж. К Рассела [6]. Около 1200 года население Европы, видимо, составляло приблизительно 60 миллионов жителей, а всего мира – 350-400 миллионов. Франция была наименее населенным королевством Западной Европы: в границах того времени – 420 000 кв. километров– ее население составляло примерно 7 миллионов человек; в пределах современной территории – 551 000 кв. километров – оно не сильно превышало цифру в 10 миллионов человек. Еще менее населенные Британские острова насчитывали всего лишь 2,8 миллиона жителей, из которых 1,9 приходилось на одну только Англию. Впрочем, разница в плотности населения между двумя королевствами незначительна: 16 жителей на один квадратный километр во Франции против 14 в Англии.

Для сравнения приведем еще несколько цифр: в начале XIII века на Иберийском полуострове (на христианских и мусульманских территориях вместе взятых) насчитывалось 8 миллионов человек, в Италии – немногим меньше; в германских областях (Германия, Австрия и Швейцария) – 7 миллионов, в Венгрии – 2 миллиона, в Польше – 1,2 миллиона, а в Византийской империи количество жителей колебалось между 10 и 12 миллионами.

[3] Напомним, что книга М. Пастуро во французском издании оба раза вышла в многотомной серии «La vie quotidienne» («История повседневной жизни»).

[4] Творческое наследие Кретьена де Труа очень обширно, специалисты отмечают, что популярность поэта была столь велика, что ему приписывали произведения, которых он, видимо, не писал. Среди основных его книг только пять рыцарских романов: «Эрек и Энида», «Клижес», впервые переведенные на русский язык в 1980 году, а также «Рыцарь со львом», «Рыцарь телеги» и «Персеваль, или Повесть о Граале». Все эти пять романов Кретьена весьма подробно анализируются в книге М. Пастуро. Нужно отметить, что сочинения Кретьена де Труа сохранились в достаточном количестве списков, однако ни одна подлинная рукопись поэта до нас не дошла. Подробнее см.: Михайлов А. Д. Французский рыцарский роман и вопросы типологии жанра в средневековой литературе. М., 1976; Он же. Молодые герои Кретьена. – В кп.:Кретьен де Труа. Указ. изд.

[5] Faral E. La vie quotidienne au temps de saint Louis. Premiere edition, Paris, 1938

[6] Russel J.C. Late Ancient and Medieval Population, dans Transactions of the American Philosophical, nouv. serie, vol. 48,3 (1958).