Я не дышала. Она бы услышала мое дыхание. Она так настроилась на поиск, что почуяла бы, как поднимаются волоски у меня на коже, как расширяется артерия и даже как движутся мысли в моей голове. Чимпира топтался в дверях, глядя на Огаву, она же повернула голову — сначала в мою сторону, потом на деревья, затем — в противоположном направлении, к воротам. Немного поколебавшись, пошла по саду, то и дело останавливаясь, оглядываясь по сторонам. Зашла на мгновение в туннель и пропала в снежном вихре; потом я услышала, как заскрипели ворота. Снежная пелена расчистилась, и я увидела, что она в задумчивости стоит у ворот, положив руку на засов.
— Ну что? — прошептал чимпира, в его голосе была заметна нервозность. — Что-нибудь видите?
Медсестра не ответила. Потерла пальцами засов, затем поднесла их к носу и понюхала, немного открыв рот, словно пробуя запах на вкус. Сунула голову в ворота и выглянула на улицу. И тут меня озарило: нет следов, на снегу нет следов. Она поймет, что я никуда не вышла…
Я сунула мешок в куртку, застегнула молнию, положила в карман камень и медленно, словно тень, скользнула мимо деревьев к висевшей на петлях разбитой решетке. Окно, насколько я заметила, было приоткрыто. Я подтянулась, схватилась за раму для удержания равновесия и перетащила себя через открытый участок снега на ветку, лежавшую возле стены. Постояла, покачиваясь. Горячее дыхание затуманило стекло. Я обтерла его и, увидев собственное лицо, отраженное там, в испуге чуть не попятилась. Медленно, медленно, сосредоточься. Обернулась, прищурилась. Огава не двигалась, по-прежнему стояла спиной ко мне, внимательно, неторопливо оглядывала улицу. Чимпира вышел из дверей и смотрел на нее. Он тоже стоял ко мне спиной.
Я стала медленно открывать окно. Приподняла раму, чтобы не скрипела. Но в этот момент медсестра меня услышала, повернулась и посмотрела в том направлении, откуда пришла. Ее голова поворачивалась очень медленно.
Ждать я не стала. Сунула ногу в проем и, согнувшись, вскочила в темноту. Застыла на месте, испугавшись шума, который устроила. Встала на четвереньки, дожидаясь, пока замрет эхо в запертых старых комнатах. Где-то в темноте я слышала беготню крыс. Пошарила в кармане, включила фонарик, прикрыла его рукой, оставив слабый пучок света, и огляделась. Пространство вокруг меня слегка ожило: комната была маленькой, с холодным каменным полом и грудами мусора. Впереди, в нескольких футах, был дверной проем. Я посветила туда фонариком — увидела безликое пространство, ведущее в глубину дома. Выключив фонарик, я поползла, как собака, продираясь сквозь пыль и паутину. Сначала просунула в проем голову, потом все остальное, забиралась все глубже и глубже, пока не очутилась в лабиринте комнат, в которых, как я была уверена, они меня никогда не найдут.
Остановилась, оглянулась назад. Я слышала только стук моего сердца. Ты меня видела! Ты меня видела») Молчание. Где-то в темноте послышалось ритмичное кап-кап-кап, и запах, сильный запах стоячей воды и разложения.
Я скорчилась. Казалось, прошла вечность. Наконец осмелилась включить фонарик. Луч осветил разбитую мебель, балки, свалившиеся с потолка, конфетти из осыпавшейся известки. Я могла бы спрятаться здесь навечно, если бы захотела. Руки дрожали. Я вытащила из-под куртки мешок. Я думала, это будет что-то тяжелое, похожее на глину, но пакет оказался очень легким. Казалось, там лежит бальзамник или высушенная кость. Я сунула пальцы внутрь и обнаружила нечто, обвязанное лентой, поверхность гладкая, напоминавшая на ощупь пергамент, толстый и блестящий. Кровь недолго задержится на такой поверхности. Я постояла, прислонившись к стене и тяжело дыша, потому что мысль о том, что я держу, была для меня непереносима. Я взялась за конец ленты, потянула ее и тут услышала где-то в отдалении красноречивый звук — скрежет металла о металл. Кто-то открывал окно, в которое я забралась.
Я сунула пакет под куртку и в темноте, натыкаясь на предметы, стала пробираться вперед. Из груди со свистом вырывалось дыхание, от стен отлетало эхо. Одна комната следовала за другой, я бездумно спешила вперед. Висели ряды кимоно, неподвижные, как мертвецы, стояли низкие столы, накрытые для обеда. Жизнь остановилась здесь в тот день, когда умерла мать хозяина. Я забрела в неведомые глубины, когда поняла, что дальше идти некуда. Я очутилась в кухне. У одной стены стояла мойка и плита западного образца. В другой стене дверного проема не было. Выхода нет. Я в ловушке.
Волосы на голове встали дыбом. Я поводила фонариком по стенам, осветила клубки паутины, осыпающийся потолок. Луч света заиграл на хлипкой дверце буфета, я, пошатываясь, подошла к нему, взялась за замок, ноги от страха пританцовывали. Дверца открылась с громким стуком, разнесшимся по нескольким комнатам.
Я сунула внутрь фонарик и увидела, что это не буфет, а дверь, которая открывалась на прогнившую лестницу, спускавшуюся в темноту. Я вошла и тщательно закрыла за собой дверь. Спустилась на две ступеньки, цепляясь за шаткие перила. Опустилась на корточки и посветила фонариком. Это был маленький подвал, примерно пять футов на десять, стены из толстых каменных плит. На высоте головы на ржавых кронштейнах уложены полки, а на них десятки старых стеклянных банок с коричневым содержимым. Внизу — толстый ковер из бледно-розовых водорослей. Ступени вели в стоячее озеро.
Я оглянулась на закрытую дверь, прислушалась. В комнатах, которые я прошла, было тихо. Вспомнила, что на улице я не оставила никаких следов, потому что наступила на ветку, а в кустарнике следов не разглядеть. Может, они меня не слышали. Может, просто по привычке проверяли все окна. «Ну, пожалуйста, — подумала я. — Пожалуйста». Я направила свет фонаря, оглядывая подвал. Из трещины в стене стекала струйка коричневой воды. Джейсон говорил мне, что трубы на улице треснули во время землетрясения и залили подвал. По зеленым и рыжим пятнам можно было проследить изменение уровня воды за несколько лет. Луч выхватил низкую кирпичную арку. Я наклонилась к воде и направила свет вверх. Это был затопленный туннель — до потолка оставался какой-нибудь дюйм. Туннель уходил в глубь дома. Невозможно будет…
Я замерла. В задних комнатах громыхнуло: похоже, с окна сорвали решетку.
Я задышала часто, как собака. Удерживая перед собой фонарь, как оружие, я вскочила в воду. Она закачалась вокруг меня, словно я наступила на живот спящего человека, словно потревожила то, что несколько лет было неподвижно. Вода была ледяной. Я сжала челюсти и невольно подумала о таинственных плавниках и пастях и о том, что это место, возможно, чье-то логово. Я подумала о японском вампире, гоблине Каппа, о водоплавающем хищнике, который хватает беспечных пловцов за ноги, высасывает из них кровь и бросает обескровленную оболочку на берег реки. Слезы щипали глаза, но я шла вперед.
Остановилась у дальней стены и обернулась. Вода вокруг меня постепенно успокоилась, наступила тишина. Единственный звук — мое учащенное дыхание, повторяемое эхом.
И снова грохот. Было слышно, как падает мебель. Я в отчаянии покрутила фонариком — желтый потолок то входил, то выходил из фокуса. Некуда спрятаться, некуда… Арка! Я подогнула колени, погрузилась по плечи, подбородок почти касался поверхности воды. С полок свалилось несколько банок, хлюпнув, они прорвали пленку на воде и исчезли, унеся на дно потемневшие маринованные сливы, рис и мелкую рыбу. Я сунула руку в темное пространство туннеля, пальцы коснулись скользкой крыши. Выпрямила руку, прижала щеку к стене и почувствовала, что потолок поднимается — рука оказалась в воздухе. Вытащила руку и посветила на нее фонариком. Какая там длина? Двадцать пять — тридцать дюймов? Недалеко. Не очень далеко. Дрожа всем телом, оглянулась на лестницу, на хлипкую дверь.
Вблизи снова что-то грохнуло, возможно в кухне. Я вытащила мешок и крепко завязала ручки, полностью изолировав его содержимое, снова сунула под куртку, застегнула молнию до подбородка. Из онемевших пальцев выпал фонарик, упал на пленку, высветив овал на соседней стене. Я потянулась за ним, почти достала, но снова выронила. На этот раз пленка не выдержала — фонарик ушел под воду, его луч осветил гниющую колонию розовых организмов и отбросил кружевную тень на стены. Я стала шарить — рука медленно двигалась под водой, на поверхность выплыли тучи всякой дряни, но фонарик совершил ленивый пируэт, и желтый свет погас. Потом — плюх. Рядом со мной в воду упало что-то маленькое, но тяжелое, упало и поплыло.
Я чуть не разрыдалась. Фонарик. Фонарик. «Да он и не нужен. Зачем он тебе? Обойдешься и без него.
А что упало в воду? Ничего. Крыса. Не думай об этом». В щелястую дверь просочился свет. Я услышала мужской голос, тихий и серьезный, и жаркое дыхание медсестры. Она ходила по кухне, словно принюхивалась к моим следам.
Не думай, а то умрешь. Я набрала в грудь воздуха, взялась руками за стену, подогнула колени и сунула лицо в темный туннель.
Ледяная вода заполнила уши и нос. Я высунула руки и попыталась встать, оцарапала локти о падающий кирпич. Внутри меня вибрировал голос — мой собственный, испуганный голос. Куда? Куда? Где заканчивается туннель? Где? И только я подумала, что дыхание вот-вот прервется и все будет кончено, как моя рука, протянувшаяся к потолку, почувствовала, что вышла из-под воды. Я потянулась вслед за ней, царапая лицо, отчаянно порываясь вперед в надежде глотнуть воздух. Я выскочила на поверхность. У меня началась рвота, я отплевывалась. Я не могла выпрямиться, но с согнутыми коленями и повернутой на сторону шеей достаточно было места — четыре-пять дюймов между водой и кирпичным потолком, — чтобы дышать.
Дышать, дышать!
Не знаю, сколько времени я провела в туннеле, в каком состоянии был мой организм — возможно, я потеряла сознание или впала в транс — и все же я стояла, хотя и тряслась, а сердце стучало так громко, будто в несколько сот раз превышало нормальный размер и было огромным, словно дом, в котором я находилась. Холод и страх цепляли мое сознание и медленно тянули его из меня по длинному, безмолвному туннелю, пока я не превратилась в ничто — остался только пульс в месте, не имевшем границ. Это место нельзя было определить на карте, и оно не подчинялось физическим законам. Я плавала в вакууме, не имея представления о времени или материи, покачивалась, как астронавт в невесомости, и даже когда прошло тысячелетие и я увидела слабый розовый свет, идущий сквозь воду слева от меня, — это был фонарик Огавы — я не запаниковала. Я смотрела на себя из другого места, видела свое замерзшее лицо, синие губы, полузакрытые глаза. Даже когда свет исчез и прошла еще одна вечность, когда в комнатах наверху послышались удаляющиеся шаги, я оставалась совершенно неподвижной — современная Алиса, со свернутой набок головой, съежившаяся и страшно холодная. Мне казалось, что мое сердце замерзло и я превратилась в окаменелость, лежащую под землей на глубине нескольких метров.
58
На рассвете в саду заиграли первые лучи солнца. В доме уже несколько часов стояла тишина. Я подобралась к открытому окну. Тело так занемело от холода, что ползла я к нему несколько часов. Каждый дюйм давался в борьбе с желанием уснуть, но я все преодолела. Осторожно выглянула наружу, сердце устало билось. Я была уверена, что Огава сторожит меня в соседнем доме. Но в саду было тихо — призрачный серебряный мир, тихий и спокойный, словно замерзший во льду корабль. Все было покрыто бриллиантами замерзших капель. Капли, словно ожерелья, висели на деревьях.
Выбравшись из окна, я без сил упала в снег, долгое время не шевелилась, привалилась к ветке, на которой прежде висел мешок, смотрела на безмолвный зимний мир.
Что здесь произошло? Что случилось? Все окна галереи были разбиты, все ветки на деревьях обломаны, висевшая на шарнирах ставня время от времени поскрипывала.
Капли на деревьях такие красивые… Занялся рассвет, и мой мозг медленно заработал. Такие красивые. Я смотрела на деревья, окружавшие каменный фонарь, на место в саду, которое так восхитило Ши Чонгминга. Потихоньку ко мне начало приходить осознание. Замерзшие капли крови и клочки плоти рассыпались по ветвям, словно здесь что-то взорвалось. Вот и на каменном фонаре что-то висит, словно выцветшая бумажная цепь… Зашевелилось смутное воспоминание — фотография в газете, неизвестная жертва, внутренности, вывалившиеся из багажника автомобиля.
Джейсон…
Я долго смотрела на то, что от него осталось. Меня поражал затейливый узор — жгуты и оборки, маленькие завитки, словно рождественские украшения. Как может это быть таким красивым! Налетел ветер, закружил снежные хлопья, сбросил с ветвей кровь. Ветер забарабанил в разбитые окна галереи, закрутился в коридоре. Я представила, что смотрю на все сверху, вообразила червеобразные дорожки и купы деревьев. Представила, как должна выглядеть кровь — ореол над каменным фонарем, а затем я мысленно посмотрела в сторону и увидела крышу дома, красную черепицу, выглядывающую из-под тающего снега. Увидела маленький переулок и семенящую по нему старушку. Увидела рекламу с Микки Рурком и всю Такаданобабу — поле для выездки верховых лошадей, увидела Токио, блестящий и сверкающий, и Японию, присевшую, словно стрекоза, на бок Китая. Великий Китай. Одна картина сменялась другой, пока я не задремала. По небу побежали облака, я закрыла глаза и позволила небу, или ветру, или луне подхватить меня и унести.