Личные мемуары Е. П. Блаватской: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Завтра утром, — говорил нам Такур, — я вам покажу, с каким глубоким знанием всех правил акустики наши факиры просверлили различных величин отверстия в тростниках. Смотря по объему ствола, в каждом колене этих пустых трубок они увеличили выеденные жуками отверстия, придавая им то круглую, то овальную форму. На эти усовершенствованные ими, природные инструменты можно по справедливости смотреть, как на превосходнейшие образцы применения механики в акустике. Впрочем, удивляться тут нечему: наши древнейшие санскритские книги о музыке подробно описывают эти законы, упоминая о многих ныне не только забытых, но даже совершенно неизвестных нам инструментах…

— А теперь, если это слишком близкое соседство распевшегося тростника беспокоит ваши нежные уши, я вас, пожалуй, поведу на поляну у берега — подальше от нашего оркестра. После полуночи ветер стихнет, и вы уснете спокойно…

Мы пришли на небольшую поляну у озера, шагов за двести, триста от бамбукового леса. Теперь звуки волшебного оркестра доносились до нас слабо и урывками. Мы сидели против ветра, и они долетали до нас как полный гармонии шепот, совершенно уже напоминая тихое пение Эоловой арфы и не имея в себе более ничего неприятного или резкого. Напротив, эти звуки придавали еще более поэтический колорит этой сцене». [1, с. 203—207, 210]

Глава 14

Хатха-йоги и Раджа-йоги

«Удивительный народ эти туземцы! Не думаю, чтобы нашлась в природе такая штука, на которой бы они не могли усидеть с величайшим комфортом, только предварительно и слегка побалансировав. Вспрыгнет индус на колышек, на железную перекладину немногим толще телеграфной проволоки, …присядет на корточки, да и сидит себе по целым часам…

— Салам, Сааб! — говорю я раз сидевшему наподобие вороны на какой-то жердочке, у взморья, почтенному нагому старичку. — Что, покойно тебе сидеть, дяденька? И не боишься свалиться?..

— Зачем валиться?.. — серьезно отвечал «дяденька»… — Ведь я не дышу, мэм-Сааб…

— Как не дышишь? Да разве может человек не дышать? — вопрошала я, немного ошеломленная таким сведением.

— Нет… не дышу теперь. А вот минут через пять, как стану снова набирать воздух в легкие, так тогда и попридержусь рукой за столб… А затем я снова стану сидеть спокойно и не дыша…

…В те дни, однако, мы даже немного обижались подобными объяснениями, принимая их за насмешку.[14] Но вот опять, и на этот раз в Джабельпуре, нам пришлось увидеть явление еще «почище». Проходя вдоль берега реки, вдоль так называемой «факирской аллеи», Такур нам предложил завернуть во двор пагоды. Это место священное, и европейцев туда не пускают, как и мусульман. Но Гулаб-Синг поговорил с главным брамином, и мы вошли. Двор был полон паломников и аскетов, между прочими мы заметили трех совершенно голых и весьма древних факиров. Черные, сморщенные, худые, как скелеты, с седыми как лунь, шиньонами на головах, они сидели или, скорее, стояли в самых, как нам показалось, невозможных позах. Один из них, опираясь буквально одной правой ладонью в землю, стоял, перпендикулярно вытянувшись, головой вниз и ногами вверх: тело его было так же неподвижно, как если бы вместо живого человека он был сухим древесным сучком. Голова не касалась земли, но, приподымаясь немного вверх в самом ненормальном положении, закатывая глаза, таращила их прямо на солнце. Не знаю, правду или нет говорили словоохотливые, подошедшие к нашей компании городские обыватели, уверявшие, будто этот аскет проводит в подобной позе все дни жизни своей от полудня до солнечного заката. Но знаю одно: мы провели с факирами ровно час и двадцать минут и во все это время факир не пошевелился ни одним мускулом!..

Другой стоял на одной ноге на круглом, вершка в три в диаметре, камешке, называемом ими «священным камнем Шивы», поджав другую ногу под животом и выгнув все тело назад дугой; он также таращил глаза на полуденное солнце. Обе руки были сложены ладонями вместе и воздевались как бы в молитве… Он казался приклеенным к своему камешку. Почти невозможно было вообразить себе, каким способом человек мог дойти до такой эквилибристики…

Наконец, третий сидел, поджав под себя ноги: но как он мог сидеть — было столь же непонятно. Седалищем ему служил каменный лингам, вышиной с уличную тумбу, но толщиной не более окружности камешка Шивы, то есть вершка в три, много четыре в диаметре. Руки сидевшего были переплетены пальцами за шеей, а ногти глубоко вросли в верхние части рук.

— Этот никогда не изменяет своей позы, — говорили нам. — Он сидит в этом положении уже лет семь…

— Но как же он ест? — спрашивали мы в недоумении.

Ему приносили есть — или, скорее, пить — молока раз в 48 часов, из пагоды, вливая ему в горло посредством бамбука. Его ученики (всякий такой аскет имеет своих добровольных слуг, кандидатов на святость) снимают его в полночь и полощут в танке; а обмыв, ставят назад на тумбу, как неодушевленную вещь, ибо он более не разгибается.

— Ну, а эти? — спрашивали мы, указывая на двух других. — Ведь они должны постоянно падать? Малейший толчок может опрокинуть их?..

— Попробуйте… — посоветовал нам Такур, — пока человек находится в состоянии саммади (религиозного транса) его можно разбить, разломать на куски, как глиняного идола, но сдвинуть с места — нельзя…

Дотрагиваться до аскета во время транса считается индусами за святотатство; но, видно, Такур был хорошо знаком с исключениями «не в пример прочим». Он опять вступил в переговоры с нахмуренным, сопровождавшим нас брамином и, окончив быстрое совещание, объявил, что из нас никому не дозволяется трогать факира, но что он получил позволение, и покажет нам то, что еще более удивит нас. С этими словами, приблизясь к факиру на камешке и осторожно взяв его за костлявые бедра обеими руками, он приподнял его и поставил на землю немного в стороне. В теле аскета не пошевелился ни один сустав, словно вместо живого человека то была бронзовая или каменная статуя. Затем он поднял камешек и показал нам его, прося однако не дотрагиваться — дабы не оскорбить присутствующих. Камень был, как уже сказано. плосковатый и довольно неровный. Лежа на земле, он раскачивался при одном прикосновении пальца…

— Вы видите, насколько не солиден этот избранный факиром пьедестал? И, однако же, под тяжестью аскета камень остается неподвижным, как бы врастая в землю.

И, взяв снова факира в руки, он переставил его на прежнее место. Тот, несмотря на закон тяготения, которое по всей очевидности должно было увлечь его далеко перегибающееся назад дугой туловище и голову, как будто мгновенно и вместе с камнем прирос к земле, не изменив положения ни на одну линию. Как это они умудряются достигать такого искусства, про то знают лишь они одни. Я заявляю факт, а объяснять ничего не берусь.

У ворот пагоды мы снова надели нашу обувь, которую нам велели снять у входа, и вышли из этого святилища вековых тайн, смущенные более, чем до входа в него.

В аллее факиров нас дожидались Нараян, Мульджи и Бабу. Главный брамин и слышать не хотел о том, чтобы впустить их в пагоду. Все три, они давно уже освободились от кастовых железных цепей. Они открыто ели и пили с нами, и за это уж одно их всех считали исключенными из каст, и их соотечественники унижали их даже больше чем европейцы…

Индия — страна неожиданностей. Даже для обыкновенного наблюдателя все в ней с точки зрения европейца происходит шиворот-навыворот; от мотания головой, которое всюду понимается как жест отрицания, а здесь означает полное утверждение, до обязанности хозяина выпроваживать самого приятного гостя, который иначе просидит целую неделю на своем месте и, пожалуй, даже умрет с голоду, но не уйдет без приглашения, — все здесь противоречит нашим западным идеям. Спрашивать, например, о здоровье жены, даже если она и знакома с вами, или сколько у человека детей, и есть ли у него сестры, — верх оскорбления. Здесь, когда вы находите, что гостю время уходить, вы кропите его розовой водой и, повесив ему на шею гирлянду цветов, любезно указываете на дверь, приговаривая: «Теперь я прощаюсь с вами… Заходите опять!» Странный, оригинальный народ вообще; но еще страннее и непонятнее их религия… За исключением некоторых отвратительных обрядов известных сект, да злоупотреблений со стороны браминов, религия индусов, должно быть, имеет в себе нечто глубокое и непонятно привлекательное, если она способна совращать с пути истины даже англичан. Вот что, например, случилось здесь несколько лет тому назад.

Появилась одна интересная и чрезвычайно ученая, хотя по содержанию своему переворачивающая вверх всю современную науку, брошюра. Она была написана по-английски и напечатана в небольшом издании полковым доктором медицины и хирургии Н.С.Полем в Бенаресе. Слава Поля, как ученого специалиста по физиологии, была велика между его соотечественниками англичанами: он одно время считался авторитетом в медицинском мире. Брошюра трактовала о виденных доктором между аскетами примерах «спячки», продолжавшейся в одном случае восемь месяцев, о саммади и других явлениях, производимых йогами. Появившись под названием «Трактат о философии йога-видьи», эта брошюра разом взбудоражила представителей европейской медицины в Индии и возбудила яростную полемику между англо-индийскими и туземными журналистами. Д-р Поль провел 34 года в изучении невероятных, но для него совершенно несомненных фактов «йогизма». До радж-йогов он никогда не мог добраться, но с большим прямодушием и видимым сожалением сознается в этом; но он вошел в дружбу с факирами и светскими йогами, то есть теми, которые не скрывают своего сана и иной раз соглашаются сделать и европейца свидетелем некоторых феноменов. Д-р Поль не только описал самые странные совершавшиеся на его глазах факты, но даже и объяснил их. Левитация, например, нечто идущее совершенно вразрез с признанными законами тяготения и против чего так восставал астроном Бабине, объясняется им научно. Но главное, что помогло ему проникнуть в некоторые, считавшиеся доселе непроницаемыми, тайны, это его горячая дружба с капитаном Сеймуром. Последний, лет 25 тому назад, произвел в Индии, особенно в армии, беспримерный скандал: капитан Сеймур, богатый и образованный человек, принял браманскую веру и пошел в йоги. Его, конечно, объявили сумасшедшим и, поймав, насильно отправили в Англию. Сеймур бежал из Англии и снова явился в Индию, в одежде саньязи. Его схватили во второй раз, посадили на пароход, привезли в Лондон и заперли в доме умалишенных. Через три дня, несмотря на запоры и часовых, он исчез из заведения. Его потом снова встретили в Бенаресе, а губернатор получил от него письмо из Гималайских гор. В письме он объявлял, что был посажен в больницу; он советовал генералу не мешаться более в его частные дела и говорил, что никогда уже не вернется в цивилизованное общество. «Я йог (писал он) и надеюсь умереть не ранее, чем достигнув цели моей жизни: сделаться радж-йогом». Генерал не понял, но махнул рукой. С тех пор никто из европейцев уже не видал его, никто, кроме д-ра Поля, который, говорят, переписывался с ним до самой своей смерти и даже два раза ездил в Гималаи — ботанизировать. Главный инспектор медицинского департамента, взирая на сочинение Поля, как «на прямую пощечину науке в лице физиологии и патологии», приказал скупить по дорогой цене от частных лиц все вышедшие экземпляры и принести их в жертву этой науке, предав публичному сожжению. Брошюра вследствие этого стала редкостью. Из нескольких спасенных книг одна находится в библиотеке махараджи Бенаресского, а один экземпляр Такур подарил мне.

Поезд в Аллахабад отправлялся в 8 часов вечера, и нам приходилось провести всю ночь и до 6 часов утра в дороге. Хотя у нас был свой десятиместный вагон первого класса, в котором не было мест для посторонних лиц, однако, по разным причинам, я была уверена, что не усну всю ночь. Поэтому, заранее запасшись свечами для ручного фонаря, я приготовлялась преступить железнодорожный закон и читать всю ночь интересовавшую меня брошюру д-ра Поля. Часа за полтора до отъезда мы отправились все гуртом отобедать за общим столом в «Refreshment Rooms», то есть в буфет дебаркадера. Наше появление произвело видимое впечатление: мы занимали с четырьмя индусами весь край стола, за которым находилось человек пятьдесят пассажиров первого класса, таращивших на нас удивленные, полные нескрываемого презрения, глаза. Европейцы, братающиеся с индусами!.. Индусы, обедающие с европейцами!.. Сдержанный шепот стал переходить в громкие восклицания, и одна важная леди даже не вытерпела: встала из-за стола и ушла. Если бы не внушительное присутствие, несомненно, родного типа: англичан У***, да мисс Б***, и полковника, которого все принимали за английского офицера, наверно случился бы скандал. К Такуру подошли два англичанина и, пожав ему руку — тоже редкостное происшествие — отвели его в сторону как будто для дела, но в сущности для удовлетворения любопытства: они оказались его старыми знакомыми. На других индусов никто не обратил ни малейшего внимания. Здесь мы узнали в первый раз, что за нами следит полиция. Такур, указав на розового, с длинными белокурыми усами капитана в белом кителе, быстро шепнул мне: «Остерегайтесь»… Тот был агент тайной полиции из политического департамента, посланный вслед за нами из Бомбея. Услыхав это приятное для нас известие, полковник расхохотался на всю залу, что еще больше взволновало кушавших альбионцев. Мы узнали позднее, что все слуги отеля обязаны шпионить. Но в Индии обычай — водить за собой всюду собственных слуг, даже на званые обеды: поэтому и за нашими стульями торчало по одному индусу, а за Такуром находились его четыре щитоносца и двое слуг. Неприятель был, таким образом, совершенно отрезан этой армией голоногих защитников, и отдельным шпионам оставалось мало шансов подслушать наши разговоры; да нам к тому же и нечего было скрывать. Но, признаюсь, на меня это известие подействовало очень скверно. Наконец, этот неприятный обед кончился. Устроившись на ночь в вагоне, я принялась за свою брошюру…

Между прочими интересными вещами, д-р Поль обстоятельно и весьма научно объясняет тайну периодически прекращаемого йогами дыхания и некоторых других, по-видимому, совершенно невозможных феноменов, которые он наблюдал неоднократно собственными глазами…

«Но все это лишь физические феномены, производимые хатха-йогами. Каждый из них подлежит исследованию естественных или физических наук, и всегда интересовал меня гораздо менее феноменов из области психологии». По этому вопросу д-ру Полю почти нечего было сказать. В своей 35-летней службе в Индии он встретил только трех радж-йогов. «Ни один из них не решился открыть мне малейшей из приписываемых им великих тайн природы, не взирая на их ко мне расположение. Один напрямик отказался от приписываемого могущества; другой откровенно сознался, что обладает таким могуществом и даже не раз доказывал мне оное на деле, но отказался от всякого по этому поводу объяснения. Наконец, третий согласился кое-что объяснить мне, если я ему поклянусь никогда и никому не объявлять того, что от него узнаю, даже на смертном одре. Так как в этом случае моею единственной целью было желание просветить погрязший в невежестве и атеизме мир, то, признаюсь, я отказался.

А дар радж-йогов несравненно интереснее и в тысячу раз важнее для мира, нежели феномены хатха-йогов. Этот дар чисто психический: радж-йоги к знанию хатха-йогов присоединяют всю шкалу умственных феноменов. Приписываемые им дары, по крайней мере в священных книгах, следующие: 1) дар пророчества и предвидения грядущих событий; 2) понимание всех незнакомых им языков; 3) целение недугов; 4) искусство читать чужие мысли; 5) слышать разговоры и все происходящее за несколько тысяч миль; 6) понимание языка зверей и птиц; 7) Пракамия (Prakamya) — способность останавливать руку времени, сохраняя юношескую наружность в продолжении долгого, почти невероятного периода времени; 8) способность оставлять собственное тело и переходить в другое; 9) Вазитва (Vashitva) — дар укрощать и даже убивать самых диких зверей одним взглядом; и, наконец, самое ужасное — месмерическая сила, вполне подчиняющая себе людей и одним действием воли заставляющая их бессознательно повиноваться невыраженным приказам йогов». [1, с. 227—237]

Глава 15

Приключения в Бирме, Сиаме и Китае

«Мы не верим ни в какую магию, которая перекрывает возможности и силы человеческого ума, ни в «чудеса», будь то явления светлых или темных сил, если они переступают установленные веками законы природы. Несмотря на это, мы придерживаемся высказываний одаренного автора — Рестуса о том, что человеческое сердце еще не полностью исследовано, и мы еще не достигли и даже не поняли возможностей скрытых в нем сил». [5, т.1, с. XI]

[14] Предположительно, что это происходило в ее первый приезд в Индию, в 1852—1853 гг.