Изобретение любви: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

АЭХ. Примите поздравления, мои стихи были совершенно несносны.

Хаусмен. Я, собственно, думал подать на Ньюдигейт [97]: мне показалось, что поэма, которая выиграла первый приз в прошлом году, была не такая уж… как бы это сказать?

АЭХ. Не такая, чтобы предположить, что вам будет стыдно подать свою.

Хаусмен. Но я не уверен, я не чувствую, что у меня хватит смелости подать на Ньюдигейт. Оскар Уайльд из Магдалины, который выиграл Ньюдигейт и закончил классику с отличием, был зван на чай к Рёскину. Сам Пейтер приходил к нему на чай в его комнаты и вел разговоры, наверное, о лилиях, и Микеланджело, и французских романах. За год до Уайльда победил один из Баллиоля, который слал Пейтеру стихи на манер раннегреческих, да еще на такие темы, за которые из Оксфорда выставляют. И доктор Джоуитт надлежащим порядком выставил его – за вполне достойное поведение и за простительный просчет в оценке границ эстетизма. А мне как поставить свою метку? Памятник прочнее бронзы [98], которым хвалился Гораций, выше царевых пирамид, неподвластный ветру, и непогоде, и самому ходу времен?

АЭХ. Вы мыслите себя в роли поэта или ученого?

Хаусмен. Безразлично.

АЭХ. Лучше бы это вам не было безразлично.

Хаусмен. А разве нельзя стать и тем и другим?

АЭX. Нет. По крайней мере, вершин не достичь. Поэтические чувства – сущее бедствие для ученого. Всегда найдутся поэтические натуры, готовые заявить, что та или иная искаженная строка – изысканна. Изысканна для кого? Римляне – это чужестранцы [99], писавшие два тысячелетия назад для чужестранцев, для людей, чьих богов мы почитаем чудаковатыми, чью дикость мы презираем, чьи интимные повадки мы предпочитаем замалчивать, но чье представление об изысканности, как нам мнится, таинственным образом тождественно нашему.

Хаусмен. Но ведь оно тождественно. Когда мы читаем римлян, у нас захватывает дух в тех же местах, над которыми замирали и наши предки. Поэт пишет своей любимой, как она убила его любовь, «как степной цветок, проходящим плугом тронутый насмерть» [100]. Он отвечает на письмо другу: «Так не подумай, что твое письмо забыто, как забывает добрая девушка на коленях яблоко, дар любовника, пока не вскинется на зов матери и не уронит его на пол, с краской на виноватом лице» [101]. Две тысячи лет пролетели в один миг. Ох, простите меня, я, кажется…

АЭX. Не стоит извинений. Учиться никогда не поздно.

Хаусмен. Я едва не плачу, когда думаю, как близки они были к гибели: это яблоко и этот цветок, лежа в хламе под давильным прессом. Последний список Катулла, выживший при крушении античной литературы. Этого не забыть. Вы знаете Мунро?

АЭХ. Я когда-то состоял с ним в переписке.

Хаусмен. Я тоже собираюсь ему писать. Вы думаете, он пришлет мне свою фотографию?

АЭХ. Нет. Странная материя – молодые люди. Вам лучше податься в поэты. Литературный пыл никого еще не сделал ученым и многим помешал. Вкус еще не есть знание. Промысел ученого в том, чтобы приумножать познанное. Только и всего. Но в этом кроется высокое счастье, ибо знание – благо. Оно не должно быть благим на слух или на вид, не должно даже приносить благо. Знание – благо в силу своей природы. Суть знания в его истинности. Знания не бывает слишком много, и любая его крупица достойна внимания. Одна запятая вместит в себя истину и ложь. В вашем тексте «Свадьбы Пелея и Фетиды» Катулл говорит, что Пелей – покровитель Эматии, Emathiae tutamen opis [102], запятая, carrisimena-to. Как может быть Пелей carrisimenato, самым дорогим для своего сына, если его сын еще не рожден?

Хаусмен. Я не знаю.

АЭX. Быть ученым – значит навести палец на страницу и произнести: «Тебе место здесь, тебе – здесь» [103].

Хаусмен. Запятая стоит не на месте, правда? Ведь в Oxoniensisнет запятых, равно как и заглавных букв, что тоже важно…

АЭХ. Не сейчас, сестра, дайте ему закончить.

Хаусмен. Стало быть, opis – это не «власть» с маленькой о, а родительный от Ops, Опы, матери Юпитера. Переносишь запятую на одну позицию назад, и все становится ясно.

АЭХ. Emathiaetutamen, запятая, Opisс заглавной «О», carrissimenato. Покровитель Эматии, самый дорогой для сына Опы.

Хаусмен. Так правильно?

АЭX. О да. Это правильно, поскольку правдиво, – Пелей, покровитель Эматии, был дороже всех для Юпитера, сына Опы. Изъяв запятую и водворив ее на другое место, ученый извлекает смысл из бессмыслицы в поэме, которую читают беспрестанно с тех пор, как она была издана с опечаткой четыреста лет назад. Маленькая победа над неведением и заблуждением. Наши запасники пополнились частицей знания. Что вам это напоминает? Разумеется, науку. Филология – это наука, предмет которой – литература; как ботаника – это наука о цветах, зоология – о животных, а геология – о камнях. Коль скоро цветы, животные и камни суть природные объекты, мы называем соответствующие науки естественными; истинность этих наук поверяется наблюдением и измерением. Коль скоро литература – это продукт небезупречных пальцев и человеческого разума со всей его хрупкостью и зыбкостью, филологическая наука должна учитывать степень правдоподобия разных версий, тем более что верность результата мог бы оценить один только автор, умерший сотни или тысячи лет назад. И все же это наука, а не сакральное таинство. Разум и здравый смысл, близкое знакомство с поэтом, полное владение языком оригинала, осведомленность в античном письме ради все тех же неверных пальцев писца, концентрация, собранность, врожденная смекалка и укрощенное самоволие – вот хорошая основа для начинающего филолога. Иными словами, почти всякий может стать ботаником или зоологом. Филология есть венец и вершина науки. Многие, хотя и недостаточно многие, находят ее сухой и скучной, но филология – это то единственное, для чего стоит становиться профессором латыни. Я это говорю затем, что в английских университетах вы такого не услышите. Выдумки и жульничество, подтасовки и откровенное вранье, которые под именем науки шествуют из одного журнала в другой, – им позавидуют уличные торговцы патентованными средствами. В немецких университетах история другая. Большинство немецких ученых я поместил бы в Институт механики; остальных – в Институт статистики. Кроме Виламовица [104] – величайшего европейского ученого после Ричарда Бентли [105]. Некоторые говорят, что это я – величайший, но даже если так, не им об этом судить. Виламовиц, я должен добавить, умер. То есть умрет. То есть некогда умрет в вашем будущем. Думаю, пора принять таблетку, она приведет мои глаголы в порядок. Будущее совершенное мне всегда казалось оксюмороном. На вашем месте я не стал бы так уж заботиться о памятнике. Если бы молодость вернулась ко мне, я обращал бы больше внимания на стихи Горация [106], где он говорит, что молодость к вам не вернется. Жизнь коротка, а смерть безучастно колотит в дверь. Кто знает, сколько завтрашних дней даруют нам боги? Сейчас, пока вы молоды, время украшать волосы миртом, пить лучшее вино, собирать плоды. Времена года и луны родятся заново, но ни благородное имя, ни красноречие, ни даже праведные деяния не возродят нас. Ночь пленяет Ипполита, не запятнанного пороком, Диане его ничем не удержать, он должен остаться; и Тезей покидает Пирифоя в узах, которых не порвать товарищеской любви.

Хаусмен. Что это?

АЭХ. Оговорка.

Xаусмен. Это «Diffugere nives». Nec Lethaea valet Theseus abrumpere cam vincula Pirithoo.И Тезей не в силах разбить летейские узы своего возлюбленного Пирифоя.

АЭХ. Ваш перевод ближе.

Хаусмен. Они были товарищами – Тезей и Пирифой?

АЭХ. Да, соратниками.

Xаусмен. Соратники! Вот что бередит душу! Есть ли любовь крепче любви товарищей, готовых жизнь положить друг за друга?

[97] Ньюдигейт – студенческий конкурс английской поэзии в Оксфордском университете. Лауреату вручалась премия и предоставлялось право публичного чтения своей поэмы. Тема для сочинения назначалась заранее. В 1872 г. Хаусмен подавал на конкурс поэму «Иона», но не получил первый приз. Оскар Уайльд был награжден призом Ньюдигейта в 1870 г. за поэму «Равенна». Б 1839 г. победителем в конкурсе стал Джон Рёскин.

[98] Памятник прочнее бронзы… – См. «Создал памятник я, бронзы литой прочней» (Гораций. Оды, III, 30. Пер. С. Шервинского / Указ. соч. С. 176).

[99] Римляне – это чужестранцы… – Здесь и далее в сцене цитируются отрывки из речи Хаусмена The ConfinesofCriticism: TheCambridgeInaugural, 1911 (1969), a также из его статьи TheApplicationofThoughttoTextualCriticism(Proceedings of the Classical Association, 18, 1922. P. 67 – 84)

[100] «…как степной цветок…» – см. Катулл, XI в переводе А. Пиотровского: «Фурий, ты готов…» (Катулл. Тибулл. Проперций. С. 32).

[101] «Так не подумай…» – см. Катулл, LXV в переводе А. Пиотровского: «Так не считай, что советы твои, словно ветер летучий, / Словно туман, из души вмиг ускользнули моей, / Так, тихонько скользнув, из-за пазухи девушки скромной / Яблоко падает вдруг – тайный подарок любви. / В страсти забыла бедняжка, что скрыто за тонкой холстинкой. / Видит, что мать подошла. В страхе вскочила. Бежит, / Яблоко катится быстро, стремится шурша по наклону, / На виноватом лице вспыхнул румянец стыда» (Там же. С. 115).

[102] Emathiae tutamen opts… – см. Катулл, LXIV в переводе С. Шервинского: «Ты, о Гематии столп, о муж, прославленный сыном» (Там же. С. 110). Перевод Шервинского воспроизводит те неточности, о которых говорит Хаусмен. Эматия – греческое название Македонии.

[103] «Тебе место здесь, тебе – здесь» – цитата из «Памятных стихов» Мэтью Арнольда – поэмы, посвященной Гете.

[104] Ульрих фон Виламовиц-Меллендорф (Ulrich von Wilamowitz-Moellendorff, 1848 – 1931) -выдающийся немецкий ученый-классик. Специалист по античной текстологии, эпиграфике, метрике. Автор переводов, комментариев и исследований творчества нескольких древнегреческих авторов, в том числе Гомера, Гесиода, Пиндара, Платона и Аристотеля. Относясь подчеркнуто пренебрежительно к работам немецких коллег, Хаусмен высоко оценивал вклад Виламовица в классическую филологию.

[105] Ричард Бентли (Richard Bentley, 1662 – 1742) -виднейший английский ученый-классик. Один из основателей европейской текстологической школы. Автор фундаментальных исследований и комментариев к античным авторам, включая Горация, Теренция и Манилия. Один из немногих ученых, чей авторитет Хаусмен признавал.

[106] АЭХ переводит концовку оды Горация Diffugere Nives: «Ибо Диана сама своего Ипполита не в силах / Вывесть из царства теней, / И не способен Тезей сокрушить оковы, в которых / Страждет давно Пирифой» (Гораций. Оды, IV, 7. Пер. А. Семенова-Тян-Шанского / Указ. соч. С. 192). Хаусмен опубликовал свой перевод оды Горация в сборнике More Poems, V. По воспоминаниям кембриджских студентов Хаусмена, он единственный раз прочел оду Горация вместе со своим переводом на лекции в мае 1914 г. и назвал ее «самым прекрасным стихотворением античной поэзии».