Натуралист на Амазонке: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Мы высадились неподалеку от устья тенистого протока, на берегах которого расположились среди густого леса дома нескольких поселенцев — индейцев и мамелуку. Тропа к скотоводческой ферме проходила сначала по полосе болотистого леса, а потом взбиралась по склону и уходила в прекрасный простор степи, перемежающейся с отдельными лесными участками. Лесистая часть приходилась на лощины с торфянистой почвой густого шоколадно-коричневого цвета. На возвышенных, холмистых частях кампу, поросших травой, почва была светлее и содержала больше песка. Оставив наших друзей, мы с Жозе взяли ружья и углубились в лес на поиски обезьян. Мы быстро шагали, и я чуть не наступил на гремучую змею, которая лежала, вытянувшись почти по прямой линии, на обнаженной песчаной тропинке. Она не сделала ни малейшего движения, чтобы уступить дорогу, и я, не будучи в состоянии задержать свои шаги на быстром ходу, избежал опасности своевременным резким прыжком. Мы пытались раздразнить вялое пресмыкающееся, швыряя в него горсти песку и ветки, но оно только приподняло свой отвратительный роговой хвост и затрясло кольцами. Змея начала довольно живо двигаться только тогда, когда мы пристукнули ее палкой по голове, не желая стрелять, чтобы не распугать дичь.

Мы не увидели никакой белой каиарары, но зато встретили стаю обыкновенного светло-бурого, родственного вида (Cebusalbifrons?), и убили одну обезьяну в качестве образца. Один житель с этого берега реки рассказал нам, что белый вид водится дальше на юг, за Санта-Крусом. Светло-коричневая каиарара довольно широко распространена в лесах равнинной области. Я очень часто встречал ее на берегах Верхней Амазонки, где получал неизменное удовольствие,, наблюдая, как стая обезьян прыгает на деревьях; к этому виду относятся самые искусные прыгуны изо всей группы. Стая состоит из 30 или более особей, которые путешествуют гуськом. Когда вожак стаи добирается до самой крайней ветви высокого дерева, он ни мгновения не колеблясь прыгает в воздух и опускается на купол податливой листвы соседнего дерева, быть может на 50 футов ниже; все остальные следуют его примеру. Падая, они хватаются за ветви руками и хвостом, мгновенно восстанавливают равновесие и пускаются дальше по ветвям и сучьям к следующему дереву. Каиарара обязана этим своим названием на языке тупи, означающим «большеголовый ара» (акаин — голова, а арара — ара) непропорционально большим размерам головы по сравнению с туловищем. Туземцы часто держат ее в своих домах как ручное животное.

Я держал одну каиарару у себя около года: она сопровождала меня в путешествиях и стала весьма бесцеремонной, неизменно забираясь ко мне под одеяло в сырые ночи. Это самое беспокойное создание, но она не игрива, подобно большинству американских обезьян; неугомонность ее нрава проистекает, по-видимому, от сильной раздражительности и недовольства. Об этом свидетельствуют озабоченное, страдальческое и изменчивое выражение ее лица и отсутствие цели в движениях. Поведением своим каиарара напоминает капризного ребенка: она не кажется счастливой даже тогда, когда у нее вдоволь бананов — любимой ее пищи; она готова бросить собственную еду, для того чтобы выхватить кусок из рук своих подруг. Этими психическими особенностями она отличается от своих ближайших сородичей; другой распространенный капуцин, прего (Cebuscirrhifer), встречающийся в том же лесу, — животное, гораздо более спокойное и добродушное; он тоже склонен ко всяким шалостям, но последние обычно носят игривый характер.

Каиарара держит весь дом в состоянии вечной суматохи; если обезьяна встревожена, голодна или ее снедает зависть, она жалобно вопит; впрочем, она всегда производит тот или иной шум, часто морща рот и испуская ряд громких звуков, похожих на свист. Моя ручная обезьянка, когда я ее выпускал, обыкновенно бежала за мной, опираясь некоторе время на задние ноги, хотя ее этому и не учили. Однажды она нанесла мне смертельную обиду, убив в один из своих припадков ревности другую мою любимицу — ночную обезьянку с совиным лицом (Nycttpithecustrivirgatus). Кто-то дал одной обезьянке плод, которого домогалась другая, и между ними вспыхнула ссора. Ночная обезьянка сражалась только лапами, царапаясь и шипя, точно кошка; каиарара вскоре одержала верх и, прежде чем мне удалось вмешаться, прикончила свою соперницу, раскусив ей зубами череп. После этого я от нее избавился.

Когда вечером мы переправлялись через реку обратно в Авейрус, около лодки с огромной вышины упал вниз головой хорошенький попугай, — по-видимому, из стаи, которая сражалась в воздухе. Один из индейцев достал его для меня из воды, и я с изумлением обнаружил, что птица не повреждена. Ссора произошла, вероятно, из-за подруг, и нашего маленького незнакомца на время оглушил удар по голове, который нанес ему клювом какой-нибудь ревнивый товарищ. Это был вид Conurus guianensis, называемый туземцами макарана, — у него зеленое оперение с ярко-алым пятном под крыльями. Мне хотелось сохранить птицу живой и приручить, но все наши усилия примирить ее с неволей оказались тщетными: она отвергала пищу, кусала всякого, кто подходил к ней близко, и, пытаясь освободиться, испортила свое оперение. Мои друзья в Авейрусе говорили, что этот вид попугаев никогда не поддается приручению. После того как я провозился с неделю, мне посоветовали отдать упрямое создание одной старой индианке, которая, как говорили, искусно приручала птиц. Через два дня она вернула попугая, ставшего почти таким же ручным, как бесцеремонные попугайчики из наших птичников. Я держал у себя эту птицу больше двух лет; она выучилась недурно разговаривать, и на нее смотрели, как на диво, поскольку этого попугая так трудно приручить. Мне неизвестно, какого рода искусство употребила старуха; капитан Антониу утверждал, что она кормила птицу своей слюной. По-моему, почти все животные так удивительно приручаются в домах туземцев главным образом потому, что с ними там обращаются ровно и мягко и позволяют свободно бегать по комнатам. Наш макарана иногда сопровождал нас на прогулках, кто-нибудь из ребят нес его у себя на голове. Однажды во время дальней экскурсии по лесу он исчез — вероятно, уцепился за нависший сук и убежал в чащу, прежде чем мальчик что-нибудь заметил. Три часа спустя, когда мы возвращались по той же тропинке, нас как ни в чем не бывало приветствовал голос: «Макарана!». Мы некоторое время осматривались, но ничего не увидели, и только когда вновь услышали с ударением: «Макарана-а!» — разглядели маленького беглеца, наполовину скрытого в листве дерева. Он спустился к нам, явно обрадованный встречей не меньше, чем мы сами.

После того как я получил двух обещанных матросов — крепких молодых индейцев лет по 17-18 по имени Рикарду и Алберту, я вторично посетил западный берег, но на этот раз в собственном челне; я задумал раздобыть экземпляры белого капуцина. Мы переправились сначала к деревне Санта-Крус, основанной миссионерами. Она состоит из 30 или 40 прилепившихся одна к другой убогих глиняных лачуг, вытянувшихся тремя прямыми безобразными улицами на высоком галечном берегу. В селении мы нашли только двух-трех стариков и старух да нескольких детей. Позади деревни протянулась узкая полоска леса, за которым лежат возвышенные обнаженные кампу с глинистой и галечной почвой. К югу местность по берегу носит такой же характер: цепь скудно поросших лесом холмов, открытые травянистые пространства и лесистые лощины. За три дня мы пересекли лес и кампу из конца в конец, но не встретили ни обезьян, ни чего-нибудь другого, что вознаградило бы нас за потраченное время и труды. Почва в округе была, по-видимому, слишком сухой: в это время года, как я заметил в других местах страны, млекопитающие и птицы устремляются к более влажным областям леса; поэтому мы приступили к тщательному обследованию низменной и отчасти болотистой полосы по берегу к северу от Санта-Круса. Мы провели там два дня, высаживаясь во многих местах и проникая на порядочное расстояние в глубь местности. Несмотря на безуспешность поисков белого капуцина, время не было потеряно зря, потому что я добавил к своей коллекции несколько мелких птиц новых видов. На второй вечер мы неожиданно встретились со стаей своеобразных орлов с очень длинным и тонким крючковидным клювом — Rostrhamus hamatus; стая состояла из полусотни птиц. Они сидели на кустах, которые окружали мелководную лагуну, отделенную от реки поясом плавучей травы; мои матросы сказали, что орлы питаются жабами и ящерицами, встречающимися по берегам прудов. Птицы являли прекрасное зрелище, когда взлетали и кружились в воздухе на огромной высоте. Нам удалось добыть только один экземпляр.

Прежде чем вернуться в Авейрус, мы еще раз посетили проток Жакаре, ведущий к скотоводческой ферме капитана Антониу, чтобы пополнить коллекцию редкими и красивыми насекомыми, встречающимися здесь в большом количестве; мы высадились в гавани около дома одного из поселенцев. Хозяина не было дома, и жена его, миловидная молодая женщина, — темнокожая мамелука со свежим, смуглым цветом лица и нежно-розовыми щеками, готовила вместе с другой крепкого сложения амазонкой удочки, чтобы отправиться ловить рыбу на обед. Теперь был сезон тукунаре, и сеньора Жуакина показала нам мух, которые служат приманкой для этих рыб и которых она собственноручно насаживала на перья попугаев. Удочки делаются из гибких бамбуковых прутьев, а лесы — из волокон ананасовых листьев. Среди индианок и метисок не часто встречаются женщины, которые добывали бы себе пищу так же, как эти отважные дамы, хотя все они опытные гребцы и нередко переправляются через широкие реки в своих утлых лодчонках без помощи мужчин. Возможно, что подобные группы индианок и дали повод для басни о народе амазонок, сочиненной первыми испанскими исследователями страны. Сеньора Жуакина пригласила нас с Жозе на обед после полудня, чтобы угостить тукунаре, затем обе смуглые рыбачки, положив гребки на плечи и подвернув сорочки, пошли к своим челнам. Послав двух индейцев в лес нарезать пальмовых листьев для починки крыши на нашей куберте, мы с Жозе бродили тем временем по лесам, опоясывавшим кампу. Вернувшись, мы застали в доме у нашей хозяйки самое щедрое угощение. На циновке была разложена белоснежная скатерть, для каждого гостя стоял прибор, а рядом с ним — кучка свежеприготовленной ароматной фариньи. Вскоре вареные тукунаре были извлечены из котелков и поставлены перед нами. Я подумал, как счастливы должны быть мужья подобных женщин. Несомненно, индианки и мамелуку — превосходные хозяйки; они трудолюбивее мужчин и по большей части сами производят фаринью на продажу, причем кредит их у речных торговцев всегда стоит выше, чем кредит их супругов. Меня немало изумило количество пойманной ими рыбы: ее оказалось достаточно на всех, в том числе на нескольких детей, двух стариков из соседней хижины и моих индейцев. Я преподнес нашим добросердечным хозяйкам небольшой подарок — иголки и швейные нитки — очень ценные здесь предметы, и вскоре мы снова сели в лодку и переправились через реку обратно в Авейрус.

2 августа. Покинули Авейрус; мы решили подняться по притоку Купари, который впадает в Тапажос миль на 8 выше этого селения, а не продвигаться вперед по главной реке. Я охотно посетил бы селения племени мундуруку, расположенные за первым водопадом на Тапажосе, если бы это оказалось совместимым с другими целями, которые я имел в виду. Но, чтобы совершить это путешествие, понадобился бы челн, более легкий, нежели мой, и шесть или восемь гребцов-индейцев, а достать их в моем положении было совершенно невозможно. Представлялась, однако, возможность увидеть это прекрасное племя на Купари: одна группа жила в верховьях реки. Расстояние от Авейруса до последнего цивилизованного поселения на Тапажосе — Итаитубы — составляет около 40 миль. Водопады начинаются неподалеку за этим селением. Десять грозных водопадов, или порогов, следуют один за другим с промежутками в несколько миль; главные из них — Коаита, Бубуре, Салту-Гранди (около 30 футов вышины) и Монтанья. Челны торговцев из Куяба, ежегодно спускающиеся в Сантарен, приходится разгружать у каждого водопада, и индейцы переносят грузы сушей на своих спинах, между тем как пустые суда волокут бечевой через препятствия. Купари мне описывали как реку, которая течет по влажной глинистой долине, покрытой лесами и изобилующей дичью, между тем по берегам Тапажоса за Авейрусом лежали пустынные песчаные кампу с хребтами обнаженных или, скудно поросших лесом холмов — местность такого рода всегда оказывалась чрезвычайно бедной естественно историческими объектами во время сухого сезона, который как раз наступал.

Мы вошли в устье Купари на следующий день (3 августа) вечером. Река была не шире 100 ярдов, но очень глубокая: на середине мы не достали дна линем в 8 фатомов. Берега поросли великолепным лесом; знакомая листва какао, росшего в изобилии среди массы других деревьев, напомнила мне леса главной Амазонки. Мы гребли 5 или б миль, преимущественно в юго-восточном направлении, хотя река делала много крутых поворотов, и остановились на ночь в доме одного поселенца, расположенном на возвышенном берегу, куда взобраться можно было по грубым деревянным ступеням, укрепленным в глинистом склоне. Хозяева дома, два брата метиса, занимали вместе со своими семьями большое, просторное помещение; один из них был кузнец, и мы застали его вместе с двумя парнями-индейцами за работой у горна в открытом сарае под сенью манговых деревьев. Это были сыновья португальского иммигранта, который поселился здесь 40 лет назад и женился на женщине из племени мундуруку. Он был, должно быть, человек куда более трудолюбивый, чем большинство его соотечественников, эмигрирующих в Бразилию в наши дни. На обширном пространстве за домом, в рощах апельсинных, лимонных и кофейных деревьев, еще сохранились следы былой обработки, низменные земли занимала большая какаовая плантация.

На следующее утро один из братьев принес мне красивого опоссума, которого поймали в курятнике перед самым восходом солнца. Зверек чуть поменьше крысы; шерстка у него мягкая, коричневого цвета, более бледная снизу и на мордочке, по каждой щеке проходит черная полоска. Это был уже третий вид сумчатых крыс, который мне удалось пока раздобыть; однако численность этих животных весьма значительна в Бразилии, где они занимают место землероек Европы. Землеройки, да, впрочем, и вообще весь отряд насекомоядных млекопитающих, совершенно отсутствуют в тропической части Америки. Один вид этих крысоподобных опоссумов — водный и снабжен перепончатыми лапами. Наземные виды ведут ночной образ жизни, засыпая на день в дуплах деревьев и выходя по ночам охотиться на спящих птиц. Из-за этих маленьких опоссумов здесь очень трудно разводить домашнюю птицу: в некоторых местах не проходит и ночи, чтобы птицы не подверглись их нападению.

5 августа. Река напомнила мне некоторые места протока Жабуру: ее стеснили две стены леса, достигавшие по меньшей мере сотни футов в вышину, а очертания деревьев повсюду скрывались густой завесой из лиственных ползучих растений. Впечатление буйной роскоши, растительного изобилия усиливалось с каждым шагом. В глубокой и узкой долине Купари климат более влажен, нежели на берегах Тапажоса. Тут часто шли сильные дожди, между тем как в Авейрусе все было выжжено солнцем.

Покинув последнее ситиу, мы прошли еще миль 8 и остановились в доме сеньора Антониу Малагейты, поселенца-мамелуку, которого нам советовали навестить. Обширный дом и надворные службы, хорошо очищенный от сорняков сад — все производило впечатление комфорта и зажиточности — явление в этой стране довольно редкое. Берег из уплотненной белой глины отлого поднимался от осененной деревьями гавани к дому. С обеих сторон простирались грядки столовых трав с деревьями (редкое зрелище!) розы и жасмина в полном цвету. Как только мы бросили якорь, в гавань спустился сеньор Антониу, довольно высокий мужчина средних лет со светившимся добротой лицом. Я был для него человеком совершенно посторонним, но он слышал о предстоящем моем приезде и, кажется, приготовился к нему. Никогда не встречал я более искреннего радушия. Когда я вошел в дом, жена его, у которой в оттенке кожи и чертах лица было больше индейского, чем у мужа, приветствовала меня так же тепло и искренно. Сеньор Антониу провел юность в Пара и с тех пор питал глубокое уважение к англичанам. Я остановился здесь на два дня. Хозяин сопровождал меня в моих экскурсиях; знаки внимания с его стороны, а также со стороны его жены и множества родственников всех степеней, составлявших его семью, оказались весьма докучливы, так как все эти люди с утра и до ночи ни на минуту не оставляли меня одного.

Мы успешно совершили несколько дальних прогулок по узкой тропинке, которая тянулась на несколько миль в глубь леса. Я встретил здесь новое насекомое — крайне неприятного паразита; туземцы должны быть благодарны, что оно не распространилось широко по стране: это была большая коричневая муха из семейства слепней (рода Pangonia) с хоботком в полдюйма длиной и острее самой острой иглы. Мухи ненадолго садились по две-три к нам на спину и кололи кожу сквозь толстые хлопчатобумажные рубашки, заставляя вздрагивать и вскрикивать от внезапной боли. Я поймал дюжину-другую в качестве образцов. Как пример чрезвычайно ограниченных пределов распространения некоторых видов, могу упомянуть, что я встречал это насекомое только на расстоянии одной какой-нибудь полумили по этой сумрачной лесной дороге, но не видел нигде в другой части страны.

Нас забавляла исключительная и почти нелепая фамильярность красивой индейки мурум, или гокко, которая бегала около дома. Это был крупный блестяще-черный вид (Mitutuberosa) с оранжевым клювом, увенчанным бобовидным наростом того же цвета. Индейка считала себя, по-видимому, членом семьи: посещая все трапезы, она, чтобы поесть, обходила циновку кругом, переходя от одного человека к другому, и задабривая, терлась головой о щеки и плечи людей. Ночью она садилась на сундук в спальне, рядом с гамаком одной девочки: к ней индейка была особенно привязана и следовала за ней повсюду по саду. Я обнаружил, что этот вид гокко весьма распространен в лесу по Купари;. однако он редко встречается на Верхней Амазонке, где преобладает родственный вид (Craxglobicera), у которого мягкий нарост на клюве не бобовидный, а круглый. Птицы эти в естественном состоянии никогда не спускаются с верхушек самых высоких деревьев, где живут маленькими стаями и вьют гнезда. Mitu tuberosa откладывает два белых, с шероховатой скорлупой яйца; ростом она ничуть не меньше обыкновенной индейки, но вареное мясо ее суше и не так вкусно. Трудно объяснить, почему индейцы не одомашнивают этих великолепных птиц, тем более что их так легко приручить. Препятствие, возникающее в связи с тем, что они не размножаются в неволе, — видимо, вследствие их древесного образа жизни, — можно, пожалуй, преодолеть настойчивыми экспериментами, однако у индейцев, вероятно, не хватает на это ни терпения, ни сообразительности. Причина не может заключаться в том, что индейцы не понимают ценности подобных птиц: они высоко ценят обыкновенную индейку, ввозимую в страну.

В то время как мы стояли на якоре в гавани Антониу Малагейты, нас посетил незваный гость. Я лежал в маленькой каюте, когда вскоре после полуночи меня разбудил сильный удар о борт челна у самой моей головы; за ударом последовал звук падения в воду чего-то тяжелого. Я поднялся, но все опять стихло, только слышалось кудахтанье кур в клетке, висевшей за бортом судна футах в 3 от двери каюты. Я не мог найти объяснения этому обстоятельству, люди мои находились на берегу, и я снова улегся и проспал до утра. Наутро обнаружилось, что куры разбежались по челну, а на дне клетки, которая висела футах в 2 над поверхностью воды, оказалась большая дыра; двух кур не хватало. Сеньор Антониу сказал, что грабителем была сукуружу (индейское название анаконды — гигантской водяной змеи Eunectes murinus), которая в последние месяцы охотилась в этой части реки и унесла много уток и кур из бухт около домов. Я был склонен усомниться в том факте, что змея бросается на свою добычу из воды, и считал более вероятным виновником аллигатора, хотя до сих пор мы не встречались с аллигаторами в этой реке. Несколько дней спустя молодые люди из различных ситиу сговорились отправиться на поиски змеи. Они разделились на два отряда, в трех-четырех челнах каждый, и, начавши с мест, отстоящих на несколько миль одно от другого, постепенно сближались, обыскивая все небольшие протоки по обоим берегам реки. Пресмыкающееся нашли, когда оно грелось на солнышке на каком-то бревне в устье мутного ручейка, и убили острогами. Я увидел змею на другой день; это был не очень крупный экземпляр, имевший всего 18 футов 9 дюймов в длину и 16 дюймов в окружности в самой широкой части туловища. Впоследствии я измерил кожу анаконды: в ней оказался 21 фут в длину и 2 фута в обхвате. Вид у пресмыкающегося самый отталкивающий, потому что оно очень широко в середине и резко суживается к обоим концам. Анаконда очень часто встречается в некоторых частях страны, особенно в Лагу-Гранди, близ Сантарена, где нередко можно увидеть, как змея лежит, свернувшись где-нибудь в углу двора; жители ее ненавидят, потому что она пожирает домашнюю птицу, молодых телят и вообще любое животное, какое только ей попадется.

В Эге жертвой крупной анаконды чуть не оказался мальчуган лет десяти, сын одного из моих соседей. Отец с сыном отправились, как обычно, на несколько миль вверх по Тефе за дикими плодами; они высадились на отлогом песчаном берегу, где мальчик остался присмотреть за челном, а отец ушел в лес. Берега Тефе покрыты рощами дикой гуйявы и миртовых деревьев и в продолжение ряда месяцев в году местами затоплены рекой. Пока мальчик играл в воде под тенью деревьев, огромная анаконда бесшумно обвила его своими кольцами, а когда он заметил пресмыкающееся, бежать было слишком поздно. Услышав крики, отец поспешил на выручку; он ринулся вперед, смело схватил анаконду за голову и разодрал надвое ее челюсти. По-видимому, не приходится сомневаться в том, что эта страшная змея вырастает до, огромных размеров и достигает почтенного возраста: я слышал, что были убиты экземпляры в 42 фута длиной, т.е. вдвое больше самого крупного из тех, которые я имел случай осмотреть. Во всем Амазонском крае туземцы верят в существование какой-то чудовищной водяной змеи, как говорят, во много десятков фатомов длиной, которая появляется то тут, то там, в разных местах на реке. Ее называют маи д'агуа — матерью, или духом, воды. Этот миф, связанный, без сомнения, с тем, что иногда встречаются сукуружу необыкновенно больших размеров, имеет множество разнообразных форм, и об этих фантастических легендах толкуют стар и млад у костров в глухих поселениях.

6 и 7 августа. Покинув ситиу Антониу Малагейты, мы продолжали наш путь по излучинам реки, по большей части в юго-восточном и юго-юго-восточном направлении, но иногда прямо на север. Пройдя миль 15, остановились у дома мамелуку Паулу Кристу, с которым я познакомился в Авейрусе. Здесь мы провели ночь и часть следующего дня; утром мы в течение пяти часов как следует поработали в лесу, а затем присоединились к хозяину дома. После полудня 7-го мы были снова в пути; река на небольшом расстоянии выше дома Паулу Кристу делает изгиб к востоко-северо-востоку, затем резко поворачивает на юго-запад и течет по этому направлению около 4 миль. Тут начинается холмистая местность внутренней области: ей предшествовал поросший великолепным лесом утес, поднимавшийся из воды почти отвесно до высоты около 250 футов. Ширина реки здесь не превышала 60 ярдов. Лес выглядел по-новому вследствие обилия пальмы урукури, ее великолепная крона состояла из широких пластинок, симметрично расположенных жестких листочков.

Вечером мы добрались до дома последнего цивилизованного поселенца на реке — сеньора Жуана Араку, сухощавого, проворного человека, завзятого охотника; мне хотелось подружиться с ним и уговорить отправиться со мной в селение мундуруку и к водопаду Купари, милях в 40 вверх по реке. Я задержался в ситиу Жуана Араку до 19-го, а когда плыл вниз по реке, снова провел там 14 дней. Здесь очень удобно было коллекционировать животных и растения. Лес тут не зарос подлеском, и по нему на много миль в разные стороны тянулись тропинки. Пользы от двух моих матросов как от охотников тут не было никакой, и чтобы занять их, пока мы с Жозе ежедневно трудились в лесах, я велел им выстроить монтарию под руководством Жуана Араку. В первый же день нашли подходящее дерево для оболочки лодки — из породы под названием итауба-амарелу, желтой разновидности каменного дерева. Его срубили и вырезали из ствола бревно 19 футов длиной; бревно с помощью людей моего хозяина вытащили из лесу по дороге, на которую положили куски дерева цилиндрической формы, служившие в качестве катков. Расстояние составляло около полумили. Канатами, применявшимися для перетаскивания тяжелого груза, служили плотные лианы, срезанные с окружающих деревьев. Эта часть работы заняла около недели; затем бревно при помощи крепких стамесок выдолбили через прорезь по всей длине. Трудная часть дела была выполнена, я оставалось только расширить отверстие, приладить две доски на борта и две полукруглые доски на концах, устроить банки и законопатить щели.

Растяжка выдолбленного таким образом бревна — операция весьма ответственная и не всегда успешно заканчивается: не раз хорошая оболочка портится, раскалываясь или неправильно растягиваясь. Сначала ее устанавливают на козлах прорезью вниз над большим костром, огонь в котором поддерживают семь-восемь часов; процесс требует неусыпного внимания, чтобы не появились трещины, а обшивка правильно изогнулась у обоих концов. В прорезь вставляются деревянные распорки, изготовляемые из кусков плотного и упругого дерева и закрепляемые клиньями, и раствор их постепенно изменяется, по мере того как обрабатывается та или иная часть лодки. Наша каска (оболочка) оказалась хорошей; она долго остывала, и форма ее все это время сохранялась благодаря деревянным поперечным распоркам. Когда лодка была готова, ее спустили на воду. Мы веселились вовсю: вместо флагов подняли цветные носовые платки, а затем стали грести вверх и вниз по реке, чтобы испытать лодку. Мои люди испытывали неудобства от отсутствия монтарии не меньше меня самого, так что это был радостный день для всех нас.

В этих местах я добавил к моей коллекции около 20 новых видов рыб и значительное число мелких пресмыкающихся однако птиц для коллекции я встретил очень мало. Значительное число самых ярких насекомых было для меня ново и они относились к видам, свойственным только этой части долины Амазонки. Самым интересным приобретением была; большая и красивая обезьяна вида, которого я прежде невстречал, — коаита, или паукообразная обезьяна, с белыми бакенбардами (Atelesmarginatus). Однажды в лесу я видел, как две обезьяны медленно перебирались по ветвям высокого дерева, и подстрелил одну; на другой день Жуан Араку сбил, еще одну, быть может, вторую из пары. Обезьяны этого вида почти такой же величины, как и обычные черные, о которых да рассказывал в одной из предыдущих глав; тело у них такое же тощее, а конечности одеты грубой черной шерстью; однако они отличаются тем, что бакенбарды и треугольное пятно на макушке головы у них белого цвета. Мясо у этой обезьяны, по-моему, самое вкусное изо всего, что я когда-либо пробовал. Оно напоминало говядину, но было сочнее и слаще на вкус. Во время.нашего пребывания в этой части Купари мы не могли добывать почти ничего съестного, кроме рыбы, и после трех дней такой диеты я очень ослабел, так что мне волей-неволей пришлось воспользоваться мясом нашей коаита. Куски тушки мы не посолили, а прокоптили, положив их на несколько часов на решетку из веток, установленную над огнем, точно так же, как туземцы, когда у них нет соли, заготовляют впрок рыбу — так называемый мукьяр. Мясо в этом климате портится быстрее чем за сутки и солить его бесполезно, если только куски не нарезаны предварительно тонкими ломтиками и не высушены тотчас же на солнце. Обезьяньи тушки сохранялись у меня около двух недель; последним куском была рука со сжатым кулаком; я очень скупо расходовал тушку, подвешивая ее в промежутках между моими скромными трапезами на гвоздь в каюте. Только самая крайняя необходимость принудила меня настолько приблизиться к людоедству — нам здесь лишь с величайшим трудом удавалось добывать достаточное количество животной пищи. Почти каждые три дня работу над монтарией прекращали, и все отправлялись на день на охоту и рыбную ловлю, но нередко возвращались ни с чем, потому что, хотя в лесу водилось сколько угодно дичи, она была слишком рассеяна и оттого недоступна. Рикарду или Алберту приносили иногда черепаху или муравьеда, и этого нам бывало довольно на день. Мы познакомились здесь со многими своеобразными блюдами, в том числе с игуановыми яйцами: они продолговатой формы, около дюйма в длину и покрыты гибкой скорлупой. Ящерица откладывает около четырех десятков яиц в дупле дерева. У них маслянистый вкус; люди ели их сырыми, сбивая с фариньей и добавляя щепотку соли; я мог есть их только приправляя соусом тукупи, полный большой кувшин которого у нас всегда был наготове, чтобы заглушать вкус непривлекательных яств.

Однажды, когда я один и без оружия занимался энтомологией в сухом игапо, где деревья стояли довольно далеко одно от другого, а земля была покрыта на 8-10 дюймов сухими листьями, я едва не столкнулся с удавом. Я только что зашел в небольшую заросль, чтобы поймать насекомое, и уже накалывал его, как вдруг меня испугал резкий шум неподалеку. Я взглянул на небо, полагая, что налетел порыв ветра, но ни малейшее дуновение не шевелило верхушек деревьев. Выходя из кустов, я встретился лицом к лицу с огромной змеей, спускавшейся по склону; под ней трещали сухие ветки. Прежде я нередко точно так же встречался с меньшим удавом — кутим-боией, и, зная повадки этого семейства, был твердо уверен, что опасности нет, а потому остался на месте. Увидев меня, пресмыкающееся внезапно повернулось и, ускорив движения, поползло вниз по тропе. Желая рассмотреть размеры змеи, а также краски и узоры на ее коже, я пошел за ней; однако она поползла еще быстрее, и мне не удалось подойти к ней достаточно близко. В движении ее было очень мало змеиного. Быстро двигавшееся сверкающее тело змеи с ее разноцветной кожей казалось струей бурой жидкости, текущей по толстому слою опавших листьев. Пресмыкающееся спускалось к более низменным и влажным частям игапо. Тут дорогу змее преградил громадный ствол вывернутого с корнем дерева; не сворачивая со своего пути, она скользнула поверх ствола и вскоре углубилась в густые болотистые заросли, где я, разумеется, не стал ее преследовать.

Чем суше становился сезон, тем ниже опускался уровень воды в реке, и я жестоко страдал от жары и москитов, несмотря на то что устроил для работы тент из парусов и ночевал на открытом воздухе, подвешивая гамак между мачтами. Но покоя не было нигде: по мере того как вода спадала, челн все глубже и глубже опускался в ущелье, по которому течет река меж высоких глинистых берегов, и, когда в полдень солнце пылало над головой, мы чувствовали себя как в печи. Днем, между 11 часами утра и 5 пополудни, я был не в силах оставаться в платье и не носил ничего, кроме свободных и тонких бумажных брюк и легкой соломенной шляпы. Я не мог привыкнуть и к маленькому дому Жуана Араку, полному шумных детишек. Однажды ночью поднялась страшная буря. После полудня зной был сильнее обычного, а на закате небо пылало медью; черные клочья туч, плывшие по небу, то и дело озарялись вспышками зарниц. Москиты в эту ночь докучали больше обычного, и, едва только я под утро в изнеможении задремал, началась буря — дождь хлынул как из ведра, без перерыва сверкала молния и грохотали раскаты грома. Буря длилась восемь часов; серый рассвет наступил под ее грохот: Дождь протекал сквозь щели в крыше каюты на мои коллекции; от недавней жары доски покоробились, и мне стоило громадного труда закрепить их среди всей этой сумятицы. В общем, ночь я провел скверно; из-за бурь, из-за жары, москитов, голода, или, наконец, из-за нездоровья я редко хорошо отдыхал по ночам на Купари.

За домом Жуана Араку через лес протекал небольшой проток, который впадал в реку в нескольких ярдах от нашей якорной стоянки; я обыкновенно переправлялся через него: два раза в день — отправляясь на охоту и возвращаясь с нее. Однажды в начале сентября я обратил внимание, что после полудня вода в протоке оказалась на два-три дюйма выше, чем утром. Явление это повторилось на следующий день и повторялось ежедневно, пока проток не высох в результате продолжавшегося спада воды в Купари, только время подъема немного сдвигалось изо дня в день. Я указал на это обстоятельство Жуану Араку, который не обращал на него внимания прежде (он жил в этой местности только второй год), и он согласился со мной, что это, должно быть, маре [морской прилив]. Да, прилив Трепет великого пульса океана ощущался и в этом заброшенном уголке, за 530 миль от того места, где океан впервые наталкивается на массу пресной воды в устье Амазонки. Сначала я медлил с таким выводом, но, приняв в соображение, что прилив, как известно, довольно сильно заметен в Обидусе, более чем за 400 миль от моря, что в часы прилива в сухой сезон из Амазонки в устье Тапажоса заходит громадная масса воды и что между этим местом и Купари очень малая разница в уровне — факт, о котором свидетельствует отсутствие течения в сухой сезон, — я уже не мог сомневаться в том, что заключение мое правильно.

Тот факт, что морской прилив дает себя чувствовать за 530 миль вверх по Амазонке, проходя 380 миль от устья главной реки до одного из ее притоков и далее к притоку третьего порядка, служит доказательством чрезвычайно плоского характера суши, образующей низменную часть Амазонской долины. Это однообразие уровня проявляется также в широких, похожих на озера водных пространствах, образуемых близ устий основных притоков, которые текут через долину, чтобы соединиться с главной рекой.

21 августа. Жуан Араку согласился поехать со мной к водопаду; он захватил своего человека, чтобы тот для меня охотился и ловил рыбу. Помимо других задач, я поставил себе цель раздобыть экземпляры гиацинтового ара, область распространения которого на всех притоках Амазонки, текущих с юга через Внутреннюю Бразилию, начинается у первых водопадов. Мы выехали 19-го; путь наш в первый день лежал преимущественно на юго-запад. 20-го мы плыли на юг и юго-восток. Сегодня утром (21 августа) мы добрались до индейского поселения, первый дом которого лежал почти на 31 милю выше ситиу Жуана Араку. Река в этом месте имеет от 60 до 70 ярдов в ширину и вьется зигзагами между крутых глинистых берегов от 20 до 50 футов высотой. По берегам на расстоянии 6-7 миль разбросано около 30 домов мундуруку. Владельцы, по-видимому, выбирали для своих домов самые живописные места — ровные участки земли у подножия лесистых возвышенностей или небольшие гавани с белыми песчаными пляжами, — как будто ценя красоты природы. Жилища эти — по большей части конические хижины с плетеными стенами, замазанными глиной, — крыты широкими пальмовыми листьями, которые спускаются до самой земли. Одни хижины четырехугольные и устройством своим не отличаются от домов полуцивилизованных поселенцев в иных местах; другие — всего лишь открытые навесы, или раншу. В каждом доме живет, по-видимому, не больше одного или двух семейств.

В первом доме мы узнали, что все воины сегодня утром возвратились, после двухдневного преследования кочевой орды дикарей из племени парарауате, которые брели из внутренних областей и по пути грабили плантации. Немного дальше мы подошли к дому тушауа, т.е. вождя, расположенному на высоком берегу, куда пришлось взбираться по деревянным ступеням. По соседству стояло еще четыре дома, и все были полны народу. Мое внимание невольно привлек красивый старик, у которого лицо, плечи и грудь были татуированы узором из поперечных полос. Мужчины по большей части лежали в гамаках — отдыхали или спали. Женщины занимались под соседними навесами приготовлением фариньи; многие из них были совершенно голые и, как только заметили нас, бросились в хижины накинуть юбки. Наш приход заставил тушауа прервать свой сон; протерев глаза, он выступил вперед и пригласил нас располагаться с самой церемонной вежливостью и на очень недурном португальском языке. Это был высокий, широкоплечий, хорошо сложенный мужчина, лет около 30 на вид, с красивыми правильными чертами лица, нетатуированный и со спокойным добродушным выражением. Он несколько раз бывал в Сантарене, один раз в Пара и во время этих поездок выучился португальскому языку. Одет он был в рубашку и брюки из бумажной ткани в синюю клетку, и ни во внешнем его виде, ни в манерах не замечалось ни малейшего следа дикости. Мне говорили, что он получил власть вождя по наследству и что купарийская ветвь мундуруку, которой до него правили его предки, была в прошлом гораздо многочисленнее — в военное время она выставляла 300 лучников. Теперь же они едва могли набрать и сорок воинов, но у этой ветви уже не было тесной политической связи с основным ядром племени, обитающим на берегах Тапажоса, в шести днях пути от поселения на Купари.

Я провел здесь остаток дня; Араку и матросы отправились на рыбную ловлю, а я остался с тушауа и его людьми. В немногих словах я объяснил, зачем приехал на реку; он сразу же понял, почему белые люди восхищаются прекрасными птицами и зверями его страны и приезжают собирать их, и ни он, ни его люди не обмолвились ни словом о торговле и нисколько не приставали к нам с просьбами о вещах, которые мы привезли. Он рассказал мне о событиях предыдущих трех дней. Парарауате были племенем закоренелых дикарей, с которым мундуруку постоянно воевали. Они не имеют постоянного места жительства и, разумеется, не разводят плантаций, а всю жизнь, как дикие звери, бродят по лесу, ориентируясь по солнцу; там, где их застает ночь, они располагаются на ночлег, развешивая между деревьями свои лыковые гамаки, которые несут их женщины. Через реки, лежащие у них на пути, парарауате переправляются в челноках из коры, которые делают, придя к воде, и бросают, высадившись на противоположном берегу. Племя очень многочисленно, но различные группы повинуются только своим собственным вождям. Мундуруку с верховий Тапажоса выступили теперь против них в пеший поход, и тушауа предполагал, что орда, которую только что отогнали от его малоки, бежала от их преследования. Парарауате тут было около сотни, в том числе мужчины, женщины и дети. Пока их обнаружили, эти голодные дикари оборвали и извлекли из земли на восточном берегу реки всю макашейру, сладкий картофель и сахарный тростник, которые посадили за сезон трудолюбивые мундуруку. Дикари, как только их заметили, пустились наутек, но тушауа быстро собрал всех молодых мужчин поселения — человек 30, и они, вооружившись ружьями, луками и дротиками, отправились в погоню. Они выслеживали парарауате в лесу, как уже было сказано, два дня, но потеряли след на том берегу Купаритинги, притока, текущего с северо-востока. Один раз преследователи полагали, что уже настигают беглецов потому что нашли непогасший огонь их последней лагерной стоянки. Следы ног вождя можно было отличить от остальных по большому их размеру и длине шага. Погоня оказалась безуспешной; маленькое ожерелье из ярко-красных бобов было единственным трофеем экспедиции, и тушауа отдал его мне.

Остальные индейцы-мужчины после полудня спали в своих хижинах, и я их почти не видел. Кроме упоминавшегося уже старика, тут были еще двое татуированных мужчин, лежавших под открытым навесом. Один из них имел странный вид: в середине лица у него было полукруглое черное пятно, покрывавшее нижнюю часть носа и рот, на спине и груди — поперечные линии, а на руках и ногах — продольные полосы. Странно, что изящные криволинейные узоры, применяемые островитянами Южных морей, совершенно неизвестны среди бразильских краснокожих: все они татуируются либо простыми полосами, либо пятнами. Ближе всего к изящной росписи, мне кажется, подошли тукуна Верхней Амазонки: у некоторых из них на каждой щеке было по спиральному завитку, исходившему из угла рта. Что касается формы, то вкус американских индейцев, по-видимому, далеко не так утончен, как у таитян и новозеландцев.

Чтобы развлечь тушауа, я принес из челна два тома «Иллюстрированного музея живой природы» Найта[29]. Рисунки совершенно поразили его воображение, и он позвал поглядеть на них своих жен, которых у него было, как я узнал после от Араку, три или четыре; одну из них, красивую молоденькую женщину, украшали ожерелье и браслеты из синих бус. Вскоре и другие бросили работу, вокруг меня собралась толпа женщин и детей, и все выказывали необычное для индейцев любопытство. Просмотреть все иллюстрации было делом нелегким, но они не разрешали мне пропустить ни одной страницы, заставляя возвращаться назад, когда я пробовал перескочить. Изображения слона, верблюдов, орангутангов и тигров изумляли их, кажется, всего более, но интересовало их почти все, вплоть до моллюсков и насекомых. Они узнавали на рисунках самых удивительных птиц и млекопитающих, встречающихся в их собственной стране, — ягуара, обезьян-ревунов, попугаев, трогонов и туканов. Слона признали крупной формой тапира; впрочем, они делали лишь очень мало замечаний, да и те на языке мундуруку, из которого я понимал всего два-три слова. Удивление они выражали, издавая зубами щелкающий звук, подобный тому, какой употребляем и мы, или глухое восклицание: «Хм!. Хм!» Прежде чем я кончил, собралось человек 50-60; они не толкались и не спорили, взрослые женщины пропустили вперед молодых девушек и детей, и.все вели себя самым смирным и чинным образом.

Мундуруку — пожалуй, самое многочисленное и грозное племя индейцев, живущее ныне в Амазонском крае. Они населяют, берега Тапажоса (по преимуществу правый берег) с 3 до 7° ю.ш. и внутреннюю область между этой частью реки и Мадейрой. На одном только Тапажосе они могут выставить, как мне говорили, 2 тыс. воинов; вообще же племя насчитывает, быть может, 20 тыс. человек. Первые известия о них начали приходить около 90 лет назад, когда они вступили в войну с португальскими поселенцами: их орды пересекли внутренние области к востоку от Тапажоса и напали на хозяйства белых в провинции Мараньян. Португальцы в начале этого столетия заключили с ними мир, что было обусловлено общими интересами в той распре, которая существовала у обоих народов с ненавистными мура. С тех пор мундуруку верные друзья белых. Замечательно, как неуклонно распространялось это дружественное чувство среди мундуруку и достигло самых отдаленных из рассеянных групп. Где бы ни встретил белый человек семью или даже одного индейца из племени, ему почти наверняка напомнят об этом союзе. Это самое воинственное из бразильских племен считается также самым оседлым и трудолюбивым; впрочем, мундуруку не превосходят в этом последнем отношении жури и пасе с Верхней Амазонки или индейцев уапе, живущих близ истоков Риу-Негру. Они разводят очень большие плантации маниока и продают избыток продукции, достигающий на Тапажосе 3-5 тыс. корзин (по 60 фунтов в каждой) ежегодно купцам, которые поднимаются по реке из Сантарена между августом и январем. Они собирают также в большом количестве в лесах сарсапарель, каучук и бобы тонка. Купцы, приезжая в Кампинас (скудно покрытая лесом область за водопадами, населенная главным ядром племени мундуруку), должны сначала разделить свои товары — дешевые бумажные ткани, железные топорики, ножи, галантерею и кашасу — среди младших вождей, а затем три-четыре месяца ожидать уплаты за товары продуктами.

[29] Имеется в виду сочинение английского натуралиста Чарлза Найта (1791-1873): С. Knight, Pictorial museum of animated Nature (2 тома, Лондон, год издания не указан).