Лысина, нанковые панталоны и цветные носки снова несколько раз мелькнули в окне, после чего снова раздался грохот.
— Дай-ка мне, котик, четверг! — простонало лицо, именуемое дедушкой.
— А табак у вас, дедушка, есть?
На этот раз нанковые панталоны и носки образовали в окне фигуру, похожую на вилы, после чего последовало падение, более тяжелое, чем раньше.
— А… здорово! Янек, Янек!.. налей-ка воды в душ!.. А, чтоб тебе, какая ты рассеянная, Вандочка!
— Почему, дедушка? — спросила девочка.
— Как же почему? Я велел четверг, а ты принесла пятницу. Четверг же вишневый с заостренным янтарем! Как не стыдно! О-о-о! Здорово!
— Да, да, вам, дедушка, кажется, что здорово, а я вечно боюсь, как бы чего худого не случилось… Такой толстый, а так кувыркаетесь!
— Толстый, говоришь? Ну, раз я такой толстый, так берись же ты, тонкая, за кольца и валяй!..
— Ну, дедушка!..
— Валяй, говорю!..
— Но, дедушка… мое платье!
— Валяй, ты тоненькая, валяй!..
После этих слов в окне мелькнули золотистые локоны, за ними башмачки, раздались два взрыва смеха — басом и сопрано, затем беготня и… тишина. Лишь несколько минут спустя в окне показалась огромная пенковая трубка, водруженная на невероятно длинный чубук, а за ними узорчатый шлафрок, шапочка с золотой кистью и лицо, цветом и очертаниями напоминающее редиску небывалых размеров. Еще мгновение, и все эти детали, принадлежащие, по-видимому, одному владельцу, исчезли в густом тумане благовонного дыма.
— Вандзя!.. Вандочка!.. — начал снова румяный старичок.
— Слушаю, дедушка!
Легкое дуновение разорвало клубы дыма, среди которых, как в облаке, появилось белое и румяное личико, большие сапфировые глаза и золотистые кольца волос пятнадцатилетней девочки.
Одновременно из-за заборов вышел на улицу высокий, согбенный старик в длинном сюртуке и в большой теплой шапке и, опираясь на палку с загнутым концом, медленно пошел по той стороне дороги, что примыкала к особняку.
— А, шалунья, а, негодница!.. — говорил сидящий в окне обладатель пенковой трубки, — так ты дедушку толстяком обзываешь, а? Проси сейчас прощения!
— Ну, прошу прощения, дедушка, пожалуйста, прости, только… дедушка даст канарейке семени?
— Дам, только поцелуй…
Раздался звук поцелуя.
— А гороху голубкам дедушка даст?
— Дам, только поцелуй.
Раздался второй и третий поцелуй, и оба столь громкие, что старый прохожий даже приостановился, прислушиваясь, под самым окном.
— А гречневой крупы моим курочкам дедушка даст? Даст?
— Отчего не дать? Только поцелуй…
— Курам, — шепнул старик на улице. — У Костуси были куры, но подохли!..
— А сливок Азорке дедушка позволит дать?
— О! Это уж прихоти!.. — возмутился дедушка. — Вот уж этого не дам, не дам!