Библиотека мировой литературы для детей (Том 30. Книга 2): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Сейчас хозяева тростника кабаны. А когда-то была и на них управа — тигры и волки. Сейчас тигров нет, а волков почти не осталось. Сейчас кабанам страшен лишь человек. Он один стоит всех волков и тигров. Когда-то появление волков и тигров говорило об обилии кабанов. Хищники ведь не могут жить там, где мало дичи. А вот охотники и там уживаются и доколачивают остатки. Появление в лесу охотников вовсе не означает, что развелось много дичи.

Пастухи выжигали тростник, охотники выбивали кабанов, а исчезли… тигры. Чтобы уничтожить степных орлов, не обязательно в них стрелять — достаточно вытравить сусликов. Протравливали зерно, а вытравили фазанов, перепелок, зайцев-русаков, куропаток. И тысячи мелких птиц.

Мы все хотим присвоить себе: леса, болота и воды. Но без воды не останется водоплавающих, без лесов и болот — лесных и болотных обитателей. Надо нам выделить хотя бы часть лесов, полей и болот в полное распоряжение птиц и зверей. Если бы могли обойтись без древесины! Если бы перестать травить землю и воду химикатами. Если бы дым и гарь не отравляли воздух!

Если бы, если бы, если бы…

Охотимся на кабанов. «Дикая» охота на них тоже уже вымирает. Еще несколько лет, и о ней будут лишь вспоминать. И надо бы как-то запечатлеть ее — «как это было»?

Охота с собаками не по мне. Это избиение и кабанов и собак. Охотник собирает свору дворняжек и пускает ее со своей собакой, натасканной на свиней. А дальше идет отбор: непригодные к охоте либо сами сбегают, либо их вырубят секачи. Иной раз после дневной охоты половина собак остается в кустах. Зато уцелевшие становятся умелыми, хитрыми и осторожными.

На собачьей охоте всегда много крика, сумятицы, бестолковщины и дурной опасной стрельбы. Охотники бьют всех подряд: секачей, свиней, поросят. Очумелые звери выскакивают на поляны или дороги, ружья гремят, и слышно, как свинцовые кругляки шлепают в крепкие тела. Выстрел. Мокрый шлепок, кабан кувыркается через голову и, хрипя, бьется на земле.

Другое дело охота в засаде. Ни шума, ни суматохи. Все вокруг происходит так, как и всегда. И если даже кабан не придет — кабанья-то ночь придет непременно. И станет твоей добычей.

Какая все-таки удивительная тишина бывает в природе! Еще серебрятся на тростниках метелки, а внизу уже темень и пучки поблекшей травы кажутся темными кочками. Луна не спеша пересиливает угасающий свет зари — и все становится иным, ночным. Появляется удивительное ощущение таинственности, — оно никогда не появляется в местах обжитых. Природа прирученная, одомашненная в первую очередь теряет очарование таинственности и неожиданности. Как и прирученные животные: взгляд равнодушно скользит по всем этим буренкам, хавроньям, несушкам и квочкам.

Луна — новенькая, яркая, чистая. И на мохнатых метелках не то иней посверкивает, не то просвечивают первые звезды.

Уныло затянул запевала шакал, ему сейчас же подпели молодые: тонко, капризно, обиженно.

Вот и ночь. На смену уставшим глазам можно выставить на пост уши. Торопливо свистя крыльями, пронеслись в вышине невидимые утки. Тоскливо вскрикивая, опустился на отмель запоздалый куличок. А сейчас… Многое знаешь уже вперед: и что провоют шакалы, и пронесутся утки, и куличок покричит, но сколько бы ни сидел ночей — каждая будет заново! Все будет и так и совсем не так. Все случится по-новому — природа не повторяется. Тысячи шорохов за ночь — и каждый не похож на другой.

В тростниках сбоку тихий, но ясный шорох. И знаю — живой! Живой шорох всегда узнаешь, он как-то не в такт всему, что вокруг! И слышишь его не только ухом, а как бы всем телом. А если он сзади, то ощущаешь спиной.

Шорох стих, и на расплывчатой стене тростников проступило пятно. Кабан или тень? Вглядываться нельзя: только начни — и оживет любой пень и камень.

Сгусток темноты рассеялся, на его месте засквозило небо. Кто-то закрывал собою просвет! Кто-то там был!

Пуки тростника на земляном валу канавы расставлены как снопы. Между «снопами» трясутся звездочки. И вот просветы поочередно один за другим начали закрываться, а звездочки гаснуть. Большое тело двигалось вдоль канавы. Веду ружьем за тенью, обгоняю ее на один просвет и навожу ружье в звездочку. Как только звездочка гаснет — жму на спуск. Всплеск огня, ружье лягнуло в плечо. А когда утихает эхо выстрела — тяжелый дробный топот копыт по земле, словно скачет табун коней!

Потом тишина. и в тишине страшное мокрое хлюпанье умирающего кабана. И вечный вопрос на зверовой охоте: а что теперь делать с ним? На что мне туша мяса и свиная шкура?

Охота быстро превратилась для меня в цепочку разочарований. Ну когда еще все было в первый раз: первый раз на току, первый раз с гончими. С подсадной, на привале, по следу. Тут и азарт, и любопытство. А потом все повторялось и становилось скучным. Одно и то же — что может быть унылее? И каждый удачный выстрел — как капля! — долбил и рушил мое увлечение. Пока я однажды не понял, что весь смысл и красота охоты — до выстрела. Прекрасно выслеживание, волнует поиск, соревнование в хитрости, терпении, осторожности. А выстрел совсем не нужен, он лишает тебя всего этого, он — тупик. Без него ведь все бы продолжилось, началось бы самое интересное, самое увлекательное — общение с диким существом с глазу на глаз.

Жалею, что понял это я не сразу, — сколько потерь! Но рад, что все-таки понял.

23 декабря.

На восходе, когда низкое солнце разлиновало дорогу и вызолотило осоку на обочине, вышел на колею фазан. И вспыхнул как граненый рубин! Ну что тут такого — на дорогу вышел фазан? Почему же торчу столбом и не свожу с него глаз? И как мне остановить это мгновение, чтобы оно навсегда осталось со мной? Такого не будет в благоустроенном будущем. Все там, наверное, будет, все будет рассчитано и предусмотрено, а вот этого — нет Потому что такое невозможно ни рассчитать, ни предусмотреть. И мы уже многое растеряли — ни памяти, ни следа. И продолжаем терять.

Вымирающая красота земли. От нее не останется и костей. Ничего. Она не может даже стать ископаемым, это нечто исчезающее бесследно.

26 декабря.

Мелкий, нудный, нескончаемый дождь. Все мокрое, грязное и осклизлое. Мокрые жалкие воробьи, мокрые понурые голуби. Нахохленные жаворонки и трясогузки. Мокрые вороны и вымокшие сороки.

Лепешки глины, густой, как тесто, липнут на сапоги. И каждая метелка выплескивает на голову пригоршню воды. Неуютная будет ночь в тростниках.

А вчера вечером дул резкий ветер, то один, то другой пучок тростника начинал клониться и дергаться, и казалось, что приближаются кабаны. То сзади, то сбоку от укрытия выли шакалы. Старая сука или кобель затягивали: у-у-у-у! И все настораживалось. А шакал тоном выше: у-у-у-у! И тут вечернюю песню подхватывали прибылые — вах, вах, вах! С подвизгиванием, с подвывом, жалуясь и грозя.

Миллионы людей не слыхали шакальих песен. И, конечно, не считают себя из-за этого обделенными. И все же не спешите отмахиваться — есть что-то в этой перекличке диких собак! Особое настроение ночи, ощущение места, особый настрой.

Я сто раз слышал их, и всегда с удовольствием. Можно, конечно, и обойтись без фазана-рубина, без свиста стрепетиных крыльев. Без многого можно обойтись. Но если так легко отбрасывать и отбрасывать, то можно ни с чем остаться. Не разумнее ли не отбрасывать, а прибавлять? Взять и вставить в свою жизнь вой шакалов и утреннего полыхающего фазана, крики улетающих журавлей. И всю эту тревожную и ветреную ночь в тростниках, — всю целиком.

Сегодня сижу на осоковой кочке у тростниковой кромки. Слева шумит в темноте река. Сверху сеет водяная пыль.

А справа тяжелыми волнами качаются тростники.