— Странная мелодия, — последовал ответ.
— Ты сможешь ее сыграть? — со смехом спросил Мойн Ранкель, слегка опьяневший.
— Конечно, ваша милость, — сказал Аурэль и потянулся к инструменту.
И опять музыка, казалось, разговаривала с Мойном Ранкелем, пробирая до глубины души. Молодой менестрель, вплетая свой голос в замысловатый узор звука, пел о далеких людях и местах, хотя с таким же успехом мог петь и о Лозлании. Очевидно, во всех маленьких деревушках есть похожие люди в похожих ситуациях. Но прозорливый предводитель знал то, чего парнишка знать не мог, — кое-что делало Лозланию единственной в своем роде.
Когда песня закончилась, несколько строчек припева задержались в памяти Мойна Ранкеля:
Так было давно решено, мужество нам дано, коль успеха не суждено, так было давно решено.
Казалось, слова что-то предвещают Мойну Ранкелю. Теперь он был уверен, что выступление Аурэля окажется именно тем, что деревне необходимо услышать.
— А чем именно занимаются люди в Лозлании? — спросил Аурэль, продолжая разговор с того места, где он прервался.
— Мы делаем то, что должны, — уклончиво ответил Мойн Ранкель.
— Как и все мы, ваша милость. Я не собираюсь навязываться.
Мойн Ранкель с улыбкой поднялся:
— Ты должен простить старика за подозрительность. К нам редко заглядывают незнакомцы. Мы — деревня переводчиков и писцов.
— А что вы переписываете?
— Древние книги, малоинтересные для большинства людей.
— И скоро задача будет выполнена, ваша милость?
— Надеюсь дожить до того дня.
— А о чем эти книги? Кто их написал? — Мелодичный голос Аурэля успокаивал и расслаблял, как и его музыка.
— День был долгим, а рано утром у меня дела. Время ложиться спать, — ответил лукавый политик. Мойн Ранкель был не из тех людей, которых легко расслабить.
Мойн Ранкель остановился перед входом в архив. Он знал, что ждет его внутри. Это был день выплаты Лозлану процента от доходов деревни. Деревенские старейшины всегда присутствовали при вручении кожаных мешков Мойну Ранкелю, который в свою очередь относил их магу. Годы шли, и старейшины постепенно забывали о том, что на них тоже лежит ответственность за принятое всеми семнадцать лет назад решение, поэтому количество оскорблений, обрушивавшихся на того, кого все винили в непосильном финансовом бремени, увеличивалось. Мойн Ранкель вдохнул побольше свежего воздуха и распахнул большую деревянную дверь.
— А, вот и он, — пробормотал один из них.
— Пришел отнести своему волшебнику наши заработанные потом и кровью денежки, — последовало еще одно замечание.
— Вы были бы грудой пепла, если бы не эти деньги, — откликнулся Мойн Ранкель, как обычно защищаясь.
— Может, человеку лучше превратиться в пепел, чем всю жизнь трудиться в поте лица, а получать какую-то жалкую долю своего заработка! — не остался в долгу Сморг.
— Тогда, может, стоит тебе пойти вместо меня и объяснить Лозлану, что вы решили больше ему не платить?
Теперь был черед Гликора нанести удар.
— Люди утратили веру в тебя, Мойн Ранкель. После праздника мы спросим у людей, по-прежнему ли они хотят выбрать тебя для того, чтобы вести нас в будущее.
Впервые за все время на памяти присутствующих Мойн Ранкель не нашелся что ответить. Он знал, учитывая состояние дел, что ему никогда не выдержать этого голосования. И всем в зале это было известно. Мойн Ранкель взвалил кожаные мешки на плечо и посмотрел своим недругам в глаза.
— Посмотрим, — сказал он, отвернулся и направился к двери.
— Мойн Ранкель! — раздраженно выкрикнул Гликор. — Ты сам напросился.
— Да, такова цена спасения неблагодарных глупцов, — спокойно ответил Мойн Ранкель.