– Не потому, что ты не высыпаешься? Она покачала головой:
– Ешь!
– Тогда в чем дело? – спросил я.
– Ничего. Ничего. Замолчи и ешь.
Она наблюдала, как я очистил тарелку до крошки.
– Ты лучше себя чувствуешь, – констатировала она.
– Конечно. Почти хорошо. Благодаря тебе.
– И ты не собираешься ночевать здесь сегодня?
– Нет.
– Ты можешь попробовать спать на софе, – спокойно сказала она. – И сам увидишь, что я терпела ради тебя. – Я ничего не ответил, и Джоанна настойчиво добавила: – Я хочу, чтоб ты остался, Роб. Останься.
Я внимательно посмотрел на нее. Хотел бы я знать: ее, печальные песни, и слезы в кухне, и теперь настойчивое требование, чтоб я остался, – нет ли тут мельчайших признаков, что наше родство ее огорчает больше, чем она предполагала? Я всегда знал, что, даже если она полюбит меня так, как я хотел, это будет для нее большим потрясением, потому что Джоанна не способна отбросить свои предрассудки. Но в любом, случае мне именно сейчас уходить не время.
– Хорошо, – улыбнулся я, – спасибо, я останусь. На софе.
Она вдруг оживилась, стала разговорчивой и рассказала во всех деталях, как выглядело на экране интервью,
– В начале программы он заявил, мол, он полагает, что твое имя на табло появилось по ошибке, потому что он слышал, будто ты не приедешь, и я испугалась, не попал ли ты по дороге в аварию. Но ты приехал… и потом вы оба выглядели как самые закадычные друзья, он обнял тебя за плечи, и ты улыбался ему так, будто солнце сияло из его глаз. Как тебе удалось? А он старался подколоть тебя, разве нет? Может, это мне показалось, потому что я знаю… – Она замолчала на середине фразы и потом совершенно другим голосом, полным слез, спросила: – Что ты собираешься с ним сделать?
Я рассказал ей. Наступила долгая пауза. Она была потрясена.
– Ты не сможешь! – воскликнула она. Я улыбнулся, но ничего не ответил. Она вздрогнула:
– Он не догадывался, что ты все знаешь, когда подкалывал тебя.
– Ты мне поможешь? – спросил я. Ее помощь была очень важна.
– Может, лучше обратиться в полицию? – серьезно спросила она.
– Нет.
– Но то, что ты планируешь… это жестоко.
– Да, – согласился я.
– И сложно, и много работы, и дорого.
– Да. Ты позвонишь один раз. Хорошо? Она вздохнула:
– Если он перестанет вредить, наверное, ты тоже успокоишься?
– Безусловно. Но ты позвонишь?
– Я подумаю. – Она встала и забрала поднос. Джоанна не позволила помочь ей вымыть посуду, и я подошел к мольберту посмотреть, над чем она работала весь день: я почувствовал смутную тревогу, обнаружив, что это портрет моей матери за роялем.
Я все еще разглядывал портрет, когда она вернулась.
– Боюсь, что он мне не удался, – заметила она, становясь рядом. – Видимо, что-то неправильно с перспективой.
– Мать знает, что ты рисуешь ее?