Джон Уэст знал по опыту, что в таких переговорах лучше всего задавать вопросы, самому говорить мало и пускать в ход магнетическую силу своих глаз, которые он и устремил на Генерала.
— Ты уверен, что можно подстроить гонки?
— Ничего нет легче, мы… — запищал было Генерал.
— Постой, Генерал, — заговорил Мэнсон глубоким звучным голосом. — Разрешите объяснить, мистер Уэст. У меня достаточно шансов выиграть гонки без всяких мер предосторожности; но я сам хочу поставить на себя крупную сумму, чтобы отомстить букмекерам за то, что они сделали со мной в прошлом году. Вы, вероятно, слышали об этом.
Джон Уэст утвердительно кивнул головой.
— В велогонках всегда выгодно поддерживать того, у кого и так много шансов победить, — продолжал Мэнсон, — а для верности не мешает договориться заранее кое с кем из его соперников.
От Джона Уэста не укрылось, как упорно Мэнсон возвращается к тому, что у него и без жульничества много шансов на победу. Ясно было, что чемпион не хотел признаваться даже самому себе, что силы его идут на убыль.
— Но ведь вы будете стартовать со всеми. А некоторым из участников дадут фору, — сказал Джон.
— Да не верьте вы всем этим писакам, что я выдохся. Я еще покажу им, чего я стою.
— Плаггер в отличной форме, — поддакнул Генерал.
— Хорошо, — сказал Джон Уэст, — допустим, что все шансы на вашей стороне. А при чем тут я?
Мэнсон начал горячо излагать свой план:
— До гонок еще три месяца, а по всей Австралии уже заключают пари. Вы можете ставить на меня сколько вам вздумается, предела нет. Ваши деньги принесут вам вдесятеро больше: поставите пять тысяч — получите пятьдесят. Но только не ставьте сразу помногу, а то цена упадет слишком быстро. А я прошу только тысячу фунтов, если я выиграю гонки; проиграю — ничего не нужно.
— Тысяча фунтов — деньги не малые.
— Да и пятьдесят тысяч — не безделица.
— А кто заплатит вашим соперникам?
— Вы, конечно.
— Значит, весь риск несу я один. А во что это обойдется?
— Для верности нужно обезопасить кое-кого в начале гонок, кое-кого в полуфинале, а если удастся, то в финале — всех участников. Все это вместе будет стоить около тысячи фунтов.
— Предположим, что кто-нибудь из вышедших в финал окажется несговорчивым. Тогда я потеряю шесть тысяч. Многовато.
— Я же вам говорю, мистер Уэст, что я и так могу побить их, будь они даже все чемпионы, — Мэнсон постучал себя пальцем в грудь. — Плаггер Пит еще не выбыл из строя! Вот увидите!
— Ладно, согласен. Я разошлю агентов во все столицы штатов и во все крупные города Виктории. Я поставлю на вас столько, сколько никто никогда ни на кого не ставил. С ваших соперников вы возьмете расписки — в делах нужен порядок. Я проверю их и затем уничтожу. Свою тысячу вы получите тотчас же после гонок. Я — человек слова, это всякий вам подтвердит.
— Отлично, мистер Уэст, — сказал Мэнсон, вставая. На его неподвижном лице даже заиграла улыбка. — И можете спать спокойно. Я этих молокососов обогнал бы на одной педали. Того и гляди, поставлю новый рекорд!
— Вон! Проваливай, мошенник, эксплуататор женского труда! — хриплый бас Дика Капусты, словно рев разъяренного быка, покрывал гул голосов в ратуше Керрингбуша.
Выкрики Дика относились к выступавшему с речью кандидату лейбористской партии от керрингбушского избирательного округа на дополнительных выборах в парламент штата. Оратор тщетно пытался заставить себя слушать — голос его тонул в криках, возгласах и свисте. Будь он консерватор или либерал, никого бы не удивило, что ему не дают говорить: в начале века, после горьких разочарований минувшего десятилетия, вера в новую лейбористскую партию была так сильна, что ни один оратор, выступающий против лейбористского кандидата, не мог рассчитывать на благожелательную аудиторию в рабочих кварталах. Но на этих выборах получилось наоборот, ибо против кандидата лейбориста выступал ставленник Джона Уэста.
Джон Уэст, невозмутимый и бесстрастный, молча сидел в самой середине переполненного зала. Разыгравшийся скандал был подготовлен им самим с помощью Ренфри.
Лейбористский кандидат, рослый и крепкий мужчина, видимо, больше привык носить рабочий комбинезон, чем синий костюм, в который он облачился ради предвыборного собрания; лицо его пылало гневом, и он, очевидно, решил во что бы то ни стало довести свою речь до конца.
Этим собранием завершалась ожесточенная предвыборная борьба, и чувствовалось, что дело неминуемо дойдет до потасовки. В зале было около пятисот человек, большинство из них поддерживало кандидатуру лейбориста. Но во всех углах кучками стояли люди Джона Уэста, числом более сотни, и по команде Дика ежеминутно прерывали оратора.
— Вон отсюда! — опять закричал Дик. — Эксплуататор женского труда!
Его возгласы подхватили другие члены шайки, среди них Боров, Пэдди Каммин, Одноглазый Томми и Горилла. Сам Ренфри не присутствовал на собрании: ему как члену местной лейбористской организации неудобно было бы срывать выступление кандидата-лейбориста; к тому же Ренфри накануне отправился в свадебное путешествие, сочетавшись законным браком с одной жительницей Керрингбуша, по его настоянию принявшей католичество. Отсутствовал и Барни Робинсон: горячий сторонник лейбористской партии, он не способен был освистать лейбориста; однако еще менее был он способен рукоплескать ему на глазах у Джона Уэста.