Волшебный свет: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Старик закурил еще одну сигарету из моей пачки – американские, светлый табак, – глубоко затянулся, выпустил дым, пристально посмотрел мне в глаза и сказал:

– Так вот, Федерико Гарсиа Лорка не умер в августе 1936-го.

Он еще раз глубоко затянулся, не отрывая от меня пристального взгляда – глаза блестят, на губах вот-вот расцветет торжествующая улыбка: так улыбается игрок, который обнаруживает, что у него на руках три короля вместо ожидаемых двух пятерок, – подбородок у него чуть заметно дрожал, словно он не фразу произнес, а откусил кусок вкусного бутерброда и теперь его смакует. Он был несказанно рад возможности поговорить с кем-то, кто готов его выслушать. Надо сказать, он действительно удивил меня своей непоколебимой уверенностью, причем, удивил неприятно: я ждал рассказа иного типа, и такое заявление нарушало мои планы. Тем не менее, я решил ему подыграть, а там посмотреть, куда эта игра его заведет. Я бросил взгляд на магнитофон – убедиться, что он работает, и спокойно, но не отрывая от старика заинтересованного взгляда, вытащил из пачки сигарету.

– Не умер? – переспросил я, пытаясь казаться менее заинтригованным, чем был на самом деле.

– Нет! – уверенно ответил он, ни на секунду не отводя глаз; решимость его не уменьшилась.

Я вздохнул. Потом посмотрел на официанта и жестом показал ему, что наши стаканы пусты. Официант вышел из-за стойки и их наполнил. Он, видимо, смирился с тем, что ему придется нас терпеть: мы были единственными клиентами в привокзальном кафе. Мой поезд уходил в 6:25. Я сделал глоток и посмотрел на старика.

– Ладно, – сказал я. – Давайте дальше.

Было такое впечатление, словно мои слова запустили некий двигатель, который только и ждал, чтобы начать работать, – старик прищелкнул языком, придвинул стул поближе к столику, отделанному пластиком «под дерево», и наклонился ко мне:

– Да что ты можешь об этом знать, репортер! Ты знаешь только то, что прочитал или то, что тебе рассказали… Ерунду всякую, вранье… Хочешь узнать правду? Это не так уж трудно: поговори со мной, выслушай меня. Удивился, небось, тому, что я сказал, так ведь? Признайся. А ты послушай, сам увидишь… Нет, Лорка не умер в тот день, который вы все тут вчера отмечали. Он умер много позже. Впрочем, не знаю, почему я говорю «умер». На самом деле мне это не известно. Может, он до сих пор еще жив; так или иначе, он был жив, на его несчастье, когда я видел его в последний раз. Двадцать три года тому назад это было, но точной даты не помню. С того дня я его больше не встречал… – Старик умолк и погрустнел; видно было, что мыслями он унесся куда-то далеко, в те давние времена. Глоток коньяка вернул его в сегодняшний день, и он продолжал прерванный рассказ: – Ну, репортер, что ты об этом думаешь? Ведь это то, что на вашем языке называется «эксклюзив», так вроде? Самый что ни на есть эксклюзив. Я тебе расскажу об этом, потому что ты выручил меня из этой переделки в баре, а я всегда плачу добром за добро. И потом, приглянулся ты мне, вижу, ты меня понимаешь… знаю, понимаешь. Опять же не увиливаешь насчет того, чтобы рюмочку поставить, кхе-кхе… – Он залпом опрокинул стакан и уставился на мой коктейль, сделавшись вдруг сосредоточенно-серьезным. – С такой дрянью, которую ты пьешь, мы тут не знаю сколько просидим. Пузырьки какие-то, льда полно… Пока ты один стакан выпьешь, у меня десять пройдет… Мне ведь думать надо, а от мыслей меня жажда одолевает… почти такая же, как от воспоминаний…

– Это мы запросто уладим. Подожди меня здесь, я сейчас. А пока меня не будет, не вздумай продать свой эксклюзив кому-нибудь другому, – я подмигнул ему, встал и направился к стойке.

Официант расставлял на прилавке кофейные блюдечки. Я попросил бутылку коньяка и счет; кажется, он был недоволен, что ему помешали заниматься делом, тем не менее, все подсчитал. Я посмотрел на часы, а потом на наш столик, за которым старик, сидя ко мне спиной, закуривал очередную сигарету. Странный человек… На первый взгляд, смесь одинокого старика с полусумасшедшим, полуспившимся бродягой, однако, его вполне связная речь, уверенность в своих словах и цепкий ясный взгляд придавали ему своеобразное достоинство, так что я тут же отказался от первого впечатления. К тому же, он умело подавал свой рассказ. Он мог бы быть актером, и весьма неплохим. Не прошло и шести часов, как мы с ним познакомились, а он уже успел прилично нагрузиться за мой счет. Интересно знать, как он собирается продолжить свою историю.

Я повстречал его несколькими часами раньше – время шло к двенадцати. Уже два дня я сидел в этом городе. По заданию Агентства я готовил информацию о мероприятиях, посвященных пятидесятилетию со дня кончины Гарсиа Лорки, которые назывались «Народные Чествования Андалузией своего Поэта» и которые проводились в эти дни. Основную информацию уже собрал мой шеф, а я составлял материал второго плана, чтобы как-то расцветить конечную продукцию. Как раз в тот вечер я закончил свою работу; и, кстати сказать, сделал ее неважно. Составлена она была хуже некуда, не только потому, что мой магнитофон никуда не годился, но и вообще, добытый материал был какой-то вялый: «Стихи Лорки в исполнении Молодых Авторов Андалузии» – звук пропал, начиная с четвертого Молодого Автора; «Открытие Торжеств Его Превосходительством Сеньором Мэром» – запись ограничивалась проникновенным финалом, поскольку выступление началось на двадцать минут раньше запланированного. И т. д., и т. д., и т. п. Очередная халтура, из тех, к которым я приучил своего шефа. Понятно, что чествование по поводу кончины – это не повод для фейерверков. И потом, мне всегда не по себе, когда я слышу слово «народный» применительно к таким вещам: Дни Народной Памяти, Народные Торжества, Такая-то Неделя Всенародного Участия… уж лучше бы назвали «Дни Памяти с участием Всех, кого-ни попадя», или «Неделя Организованных Почитателей». Впрочем, кое-что подправить, подпустить немного воображения, – и дело можно спасти; и не такое вытаскивали. Вопрос был в том, что работу я закончил, впереди маячил целый свободный вечер, а выбор у меня был весьма небогатый: или идти спать до самого поезда, или окинуть взором ночную жизнь города. Я выбрал второе; это больше в моем духе. Кроме всего прочего, мне было не до сна. На Агентство надвигался кризис, который грозил мне потерей профессиональной перспективы, и, скорее всего, увольнением, что тревожило меня еще больше. Мне хотелось оказаться среди людей, пропустить стаканчик-другой, – так что я на это и настроился. Я направился в ту часть города, где было побольше всяких симпатичных баров, и посетил два-три из них. Везде было одно и то же: стайки хорошеньких девушек, к бильярдным столам не протолкнуться, одна и та же популярная музыка: заезженные песни одинаковых ритмов и известные певцы и певицы, которые собрались по данному случаю. Ничего особо привлекательного во всем этом не было, но меня это не слишком волновало: одна из тех вещей, что у меня неплохо получаются – выпить в одиночку.

Было около одиннадцати, когда я вошел в бар «Экстаз». Интерьер делал честь названию; бар помещался в каком-то переулке и был самым задрипанным из тех, что я видел за свою жизнь: длинный и узкий, как гроб, только несколько повыше; стены (не хватало еще, чтобы и пол тоже) сверху донизу выкрашены в черный цвет в тщетной попытке скрыть их плачевное состояние; некое обшарпанное сооружение, сколоченное из досок от фруктовых ящиков, представляло собой стойку бара; у стойки сидели за рюмкой несколько посетителей, которые пытались беседовать, перекрикивая оглушительную музыку. Казалось, всем было ужасно весело. Всем, кроме меня.

Я уж было вознамерился вернуться в гостиницу и тут увидел старика.

В этот момент он выходил из туалета, и выглядел так, будто его огрели пыльным мешком, в соответствии с окружающей обстановкой. На вид ему было лет семьдесят пять, не меньше; он был маленький, худой и нервный; волосы белые, как лунь, длинные; одет он был в поношенный, сильно потертый вельветовый костюм. Вышел он не один. Служащий заведения, пытаясь утихомирить яростно сопротивляющегося старика, крепко держал его под руку и то и дело встряхивал, злобно на него поглядывая. Старик пытался высвободиться, демонстрируя бурные проявления оскорбленного достоинства. Я незаметно подошел поближе и услышал, что мог, сквозь громоподобную музыку. По всей вероятности, старик выпил несколько рюмок, а заплатить ему было нечем. Он ссылался на то, что у него, якобы, украли портфель. Тут явно что-то не сходилось: с первого взгляда было видно, что со своим портфелем он в последний раз встречался лет десять назад. Но что-то в нем – возможно, его решительные попытки отстоять свою независимость, – пробудили во мне симпатию. К тому же, мне не понравилось, как вел себя тот, другой. Я решил помочь старику. Я подошел к ним и сказал, что заплачу за старика. Служащий не сдавался: не в деньгах дело, настаивал он, ему не нравится, когда его дурачат. Но, в конце концов, он уступил, когда я прибавил солидные чаевые. В результате он вообще предложил поставить нам за счет заведения. Мы отказались – на этом настоял старик. Пока я разговаривал со служащим, он сохранял несколько отсутствующий вид, как будто все это его не касалось, но когда у него появился выбор, он твердо решил оттуда уйти. Другого способа восстановить свое попранное достоинство он не видел. Он с презрением отверг даровую выпивку и вышел из бара.

Я последовал за ним.

На улице я огляделся. Я увидел его на противоположном тротуаре, где он с ребяческим упрямством копался в мусорном баке. Я подошел к нему в тот самый момент, когда он с торжествующим видом извлек оттуда пустую бутылку, взял ее за горлышко и замахнулся на уличный фонарь, служивший единственной рекламой бара «Экстаз». Я успел отвести его руку, так что бутылка, никому не причинив вреда, разбилась о металлическую дверь какого-то гаража в нескольких метрах от намеченной цели. Старик чувствовал себя куда более оскорбленным, чем казалось поначалу. Мне показалось вполне уместным предложить ему пропустить по стаканчику где-нибудь в другом месте, чтобы забыть неприятный инцидент. Не то, чтобы мне так уж нравилось общество пьянчужки, но еще меньше мне хотелось ввязываться в публичный скандал. Это была удачная мысль. Предложение выпить рюмочку пролилось бальзамом на его душу, и настроение его разом изменилось. Он взял меня под руку, изобразил самую лучшую улыбку, на какую был способен, и предложил свои услуги в качестве гида. Я покорился судьбе и пошел с ним, решив потерпеть еще немного и, под любым предлогом, отделаться от него при первом же удобном случае.

Мы оказались в первом же баре, который попался нам на пути – это была его идея, поскольку гидом был он – и заказали себе по рюмочке. Старик уже порядком набрался, даже слишком, но по мере того, как он забывал происшествие в баре «Экстаз», в нем постепенно раскрывались неожиданные личные качества. Он обладал ясностью мысли и абсолютно не был похож на тех горемычных бродяг, которые ненавидят весь мир. В определенном смысле, он твердо стоял ногами на земле. Он не был образован, но много знал и восполнял недостаток воспитания чем-то вроде природной сообразительности. Конечно, его общество не было для меня идеалом, чтобы убить время, но, с другой стороны, не мешало так сильно, как я боялся, когда взял на себя его проблемы, чтобы избежать еще больших. Ясно было одно: в нем была какая-то своеобразная привлекательность. Я решил взять бразды правления в свои руки, когда увидел, что его стакан почти пуст; мне показалось, что настал подходящий момент для того, чтобы постепенно свести разговор на нет и откланяться. Я сказал ему, кто я и чем занимаюсь. Когда я объяснил ему цель моего пребывания в этом городе, он впервые удивил меня таинственным заявлением: «Во как, а ведь я могу тебе помочь. Я Лорку знал лично; я тебе многое мог бы о нем рассказать. Много, да такого, о чем никто не знает». Меня удивило не само доверие, которое он проявил, а то, как он это сделал. Я насторожился, полагая, что сейчас он начнет изобретать какую-нибудь историю в расчете на бесплатную выпивку, но он сказал это с такой подкупающей откровенностью, которая вряд ли предполагала какую-либо корысть. А если он говорил правду, мне может улыбнуться удача. Я смогу украсить посредственный материал, который насобирал для репортажа, эксклюзивным интервью: воспоминаниями свидетеля тех событий. Я журналист по призванию. Я обожаю свою работу, даже если обосновываю свои соображения чисто механически, без души. Я изображаю видимость работы и добиваюсь нужного качества. Но если, меня действительно что-то волнует, внутри у меня начинает шевелиться какой-то червячок, и я становлюсь неподражаем. И как раз в тот момент червячок зашевелился, я его почувствовал, – в животе у меня екнуло. Интервью с кем-то, кто не только знал Лорку лично, но может, если верить его многообещающим заявлениям, сообщить какие-то новые сведения и рассказать о своих впечатлениях, о которых до сих пор он никому не говорил… Конечно, я не ожидал, что он расскажет мне что-нибудь сверхъестественное, но если он хоть однажды общался с поэтом и, как умеет, расскажет об этом, у меня уже будет материал для хорошей статьи. Жаль, что в фотоаппарате нет пленки – несколько снимков не помешали бы. Хотя, если как следует подумать, вид у старика был далеко не идеальный, чтобы заставить кого-нибудь поверить в его истории. Ладно, там видно будет. Главное – он сидит напротив меня, готовый к разговору по душам.

Поскольку время приближалось к двум часам ночи, я предложил ему пойти в привокзальное кафе: ясно, что там нам будет спокойнее. Я смогу сделать свою работу без предотъездной спешки и не рискуя опоздать на поезд, а он сможет выпить, сколько захочет, так же, как и в любом другом месте.

Кафе было открыто, но клиентов там не было. Тем лучше. Единственный официант перестал подметать пол, когда мы вошли, зажег лампу, висевшую над столиком, который мы выбрали, и обслужил нас. Я включил магнитофон.

Старик все никак не начинал обещанную историю. Казалось, он забавляется, уклоняясь от моих вопросов или, отвечая на них, ходит вокруг да около. Я бы сказал, он был в состоянии нарастающего возбуждения. Было такое ощущение, что у него и в самом деле есть что сказать, и он всячески оттягивает момент начала, дабы оно прозвучало как можно более торжественно. Мне уже начинала надоедать эта жалкая игра, и тут старик, который, видимо, просто ждал, пока рюмка наполнится до краев коньяком, заговорил.

Вот тогда-то, сделав паузу, чтобы закурить сигарету, он и сказал, что Лорка не умер в августе 1936-го.

Я сразу потерял интерес ко всей этой истории. Понятно было: он сам не знает, что говорит и просто хочет выставить меня на лишнюю рюмку.

Бедному вору все в пору: любой эпизод, невзрачный, но более или менее убедительный, – все сгодится для статьи; даже нелепый бред, который он сейчас несет, – пусть.

Несмотря ни на что, он все-таки разбудил во мне любопытство еще до того, как начал свой рассказ.

Официант прервал нить моих размышлений. В одной руке он нес бутылку коньяка, в другой – коричневую пластмассовую тарелочку, на которой лежал счет за выпивку; я заплатил, взял у него коньяк и вернулся к столику. Старик посветлел лицом, когда я сел за столик и поставил перед ним бутылку. Он взял ее за горлышко, наслаждаясь созерцанием ее содержимого, затем с нежностью снял кольярку и вытащил пробку.

– Ну, ты даешь, репортер, вот это да! Непочатую бутылку, всю, целиком… Выпить всю бутылку, целехонькую, да не чего-нибудь, а коньяку, это то, что мне всегда хотелось, всю мою жизнь… Сам пробку вынул, это ведь как гарантия… А дела-то мои таковы, что подобное бывает не каждый день, кхе-кхе… Ну, да ладно, придут лучшие времена – за нами не заржавеет. Историю, которую ты сейчас услышишь, никто не знает, кроме меня, понятное дело. Много в ней такого, что я и сам не могу объяснить, но будь уверен: все, что ты услышишь – правда, так оно все и случилось. Хотя, конечно, мне и самому все это было бы невдомек, если бы десять лет назад в Испании не произошло то, что произошло, когда умер Франко, король взошел на престол, ну, и все такое прочее. Помнишь, тогда начали говорить о том, о чем раньше помалкивали, будто ничего этого и не было. Это как когда хочешь отлить, а ничего не поделаешь, приходится терпеть, и терпеть долго, а когда, наконец, дорвешься, тут такой водопад… Вот и тогда также было. Все заговорили про все и про всех. В открытую. Казалось, мир перевернулся… Хотя, что я тебе рассказываю-то, ты и сам все это знаешь не хуже меня. Но меня это все мало трогало, я всегда был сам по себе. Ни с теми, кто раньше, ни с теми, кто теперь, мне не по пути было, и с теми, кто будет потом, тоже будет не по пути. Случалось, правда, что я жил среди других людей, однажды даже прожил несколько лет в большом городе, но вообще-то с малолетства мне всегда было лучше одному, и чтоб меня никто не трогал. Потому и работа у меня всегда была такая, чтоб меня не связывала, чтоб можно было оставить ее в любой момент – и поминай, как звали. Если мне что не понравится, или начальник станет на меня зуб точить, – я сразу за дверь, не раздумывая. Вот я какой. Кем я только не был… И пастухом, и хлеб по деревням развозил на фургоне; несколько лет имение одно сторожил, а однажды даже шахтером работал. Ну, оттуда-то я сразу ушел, задыхался. Я хочу видеть небо у себя над головой. А что у меня под ногами творится, если, конечно, это меня самого не касается, мне без разницы. И потому, ничего случайного тут нет, что я и сам не знаю всей правды, – что же все-таки тогда действительно произошло… Если бы в тот день мне пришло в голову сходить в кино, сидел бы ты сейчас без эксклюзива. Ты без эксклюзива, а я без бутылки коньяку, кхе-кхе-кхе… Ладно, продолжим… Еще чуть-чуть…

Он налил себе еще рюмку, положил локти на стол и начал свою историю.

Много лет назад, больше пятидесяти, я развозил на фургоне хлеб ночной выпечки. Еще до рассвета, а чаще глухой ночью, я выходил из дома, – в то время я жил в старой, заброшенной, охотничьей хижине, – и шел в поселок, где меня ждал Клаудио, пекарь. Мы вдвоем загружали фургон, и я отправлялся в путь. Я объезжал самые маленькие деревни и отдаленные дома, доставляя хлеб их обитателям. Зарабатывал я не слишком много, но на жизнь кое-как хватало. И потом, я почти всегда заканчивал работу около часу дня, так что у меня оставалось много свободного времени. Было еще кое-что в моей работе, что мне очень нравилось: я видел первый свет наступающего дня. Когда он заставал меня в дороге, а обычно так и было, я каждый раз чувствовал что-то невероятное. Вокруг не было ни души, и стояла такая тишина, – разве что мотор тарахтел. Это ощущение длилось всего несколько минут, пока солнце не начинало светить вовсю. В тот момент, в эти короткие мгновения, мне казалось, я парю в воздухе. Видишь, сколько воды утекло с тех пор, а я все еще помню…

Вот такая у меня была работа в июле 1936-го. Много времени спустя, я узнал, что в других местах было меньше заметно, что началась война, как-то все потише было. А вот здесь заметно было, и даже очень. Все как с ума посходили. Я в первые дни оставался ночевать в доме Клаудио, – мало ли что могло случиться. Да и днем, когда работал, все время был начеку. Эти отдаленные и почти всегда пустынные дороги были не самым безопасным местом. В любой момент тебя мог ожидать какой-нибудь сюрприз. Но поскольку я всегда был немного легкомысленный, да и выручка дневная мне нужна была, чтобы пить-есть, то я продолжал работать. И потом, ситуация мало-помалу вроде как успокаивалась. Не знаю, успокоилась ли она на самом деле, или просто мы, люди, привыкаем ко всему, во что ни ввяжемся, чтобы оно там ни было. Надо сказать еще, что Клаудио, у которого шурин служил лейтенантом в Национальной Гвардии, не захотел оставить свое дело, и не только выхлопотал мне освобождение от службы в армии, но и раздобыл для меня пропуск, с которым я мог чувствовать себя более или менее спокойно. Впрочем, «спокойно» – это громко сказано, потому что, хоть я и знал, что со мной ничего не должно случиться, все равно душа в пятки уходила от страха. Мне тогда было не до первого света наступающего дня, я только и видел, что патрули, которые вели арестованных на их последнюю в жизни прогулку. И ничего странного не было в том, что, стоило мне немного от них отъехать, как слышались выстрелы. Эхо повторяло их несколько раз, все дальше и все глуше… А потом снова наступала тишина, но это была другая тишина. Даже если еще несколько дней назад казалось, что все тихо и спокойно. Эта тишина пугала.