— Очень хорошее имя, у него такие ясные, честные глаза…
— Как у меня.
— Что они ясные — это правда.
— А все потому, что они смотрят на Люс.
— Люс! Надо сказать «мадемуазель».
— Нет!
— Нет?
(Он покачал головой.)
— Вы не «мадемуазель». Вы — просто Люс, а я — Пьер.
Они держались за руки. Устремив глаза в небо, кротко синевшее меж голых сучьев, они замолчали. Они не глядели друг на друга, но мысли, их волновавшие, передавались через пожатье руки.
Она сказала:
— В тот вечер нам было страшно.
— Да, — подхватил он, — было хорошо.
(Позднее они невольно улыбнулись, вспоминая этот разговор: оба в ту минуту, конечно, думали об одном.)
Вдруг она выдернула руку. Били часы.
— Ах! Я опаздываю…
Они пошли вместе. Люс шла быстрой, легкой походкой парижаночки, которая и в спешке не теряет присущего ей изящества.
— Вы часто здесь бываете?
— Каждый день. Но почти всегда на той стороне площадки. (Она указала на сад, на купу деревьев, точно с гравюры Ватто). Я возвращаюсь из музея.
(Он посмотрел на ее папку.)
— Вы художница? — спросил он.
— Нет, — ответила она, — для меня это слишком громко. Так, мазилка…
— Но зачем же? Для развлечения?
— О, конечно, нет. Чтобы заработать. — Заработать?
— Ну да! Как это дурно, не правда ли, — заниматься живописью для заработка?
— Нет, скорее странно — зарабатывать деньги, не умея рисовать.
— Однако это так. Я вам объясню в следующий раз.
— В следующий раз мы опять позавтракаем у фонтана.
— Пожалуй, если будет хороший денек.
— Но вы придете пораньше? Хорошо? Ну скажите, Люс?