Но министры не отпирали. Тогда Хасан начал стрелять через двери, бросил креслом в люстру и поджег упавшей с люстры свечой занавеси. Слуге Мидхата, Ахмед-are, обладавшему геркулесовой силой, удалось схватить за локти убийцу, но тот вырвался и одним выстрелом свалил замертво противника. Заметив лежащего на полу в обмороке министра иностранных дел Рашида, он разрядил в него в упор револьвер и уложил на месте.
Эта сцена длилась полчаса, и ни один человек из дома, наполненного людьми, не мог остановить убийцу. Министры, предполагая, что особняк окружен целой бандой, не осмеливались выйти из своего убежища. Когда прибыли первые жандармы, Хасан встретил их выстрелами и поранил несколько человек. Только прибывшему отряду солдат удалось взломать двери и с трудом овладеть разъяренным фанатиком. Окруженный солдатами, израненный в стычке, он спускался по лестнице, когда один из адъютантов морского министра стал осыпать его ругательствами. Хасан нагнулся, вынул из сапога другой револьвер и пристрелил офицера на месте. Мидхату с трудом удалось спасти убийцу от линчевания, но на следующий день он умер от ран еще прежде, чем мог быть приведен в исполнение вынесенный ему смертный приговор.
Это происшествие, стоившее жизни нескольких человек, в том числе и двух министров, произвело в стране сильнейшее впечатление. Либералы почувствовали, что реакция вовсе не ликвидирована с низложением Абдул-Азиса. Овладевший новым падишахом страх за свою жизнь вызвал повторный припадок безумия, по поводу которого врачи на этот раз могли вынести лишь самый мрачный прогноз.
В городе было неспокойно, реакция открыто сплачивала свои силы; в темных массах фанатического населения, возбуждаемого ходжами и дервишами, началось брожение. То обстоятельство, что новый падишах не показывался на традиционных селямликах и что до сих пор не состоялось торжественного обряда его посвящения, всячески использовали агитаторы. В мечетях и других общественных местах появились прокламации, в которых говорилось, что султан османов и калиф правоверных не царствует более и что вместо него правят Мидхат и Мехмед-Рюштю.
Во главе реакционной клики, задумавшей свергнуть Мидхата и тем предупредить возможность введения ненавистной конституции, стал зять султана Дамад Махмуд Джелалэддин, начальник стамбульского гарнизона – Редиф-паша и еще несколько лиц из генералитета. Они все участвовали в свержении Абдул-Азиса, но их целью было занятие главенствующего положения в правительстве, а вовсе не введние реформ, ограничивающих самодержавие. Болезнь Мурада и волнение отсталых фанатических элементов как нельзя лучше благоприятствовали их планам, тем более, что объявление конституции задерживалось из-за сумасшествия султана и это вносило смятение в ряды самих либералов.
Ко всему прочему в это дело вмешались интриги иностранной дипломатии. Австрийское правительство на протесты турецкого посла в Вене против открытой поддержки боснийского восстания заявляло, что Мурад до вступления на трон обязался согласиться на оккупацию Боснии Австрией. Иностранные послы и посланники настойчиво требовали ответа, когда они могут вручить свои верительные грамоты. Игнатьев держал себя более вызывающе, чем когда-либо, и заявлял открыто, что пришел момент покончить с этим двусмысленным положением. Англия, от которой доверчивый Мидхат наивно ждал поддержки, вероломно наносила Турции удар в спину. Она присоединилась к коллективному вмешательству держав в сербские дела, а английский посол Эллиот заявлял Мидхату, «что дальнейшие колебания принять предложение держав вызовут роковые последствия для империи и что, если Россия выступит в защиту Сербии, Порта не может ожидать помощи ни от одной европейской державы».
Мидхат понял, что все его дело идет к катастрофе. Дамад-Махмуд и его реакционная клика открыто готовили низложение Мурада и для этой цели вступили в переговоры с наследником Абдул-Хамидом.
Мидхат со своей стороны также вошел в сношение с наследником. Человек, который вошел впоследствии в историю как один из самых мрачных и кровавых деспотов, мог радоваться. Еще недавно у него было мало оснований даже мечтать о троне Османов, сейчас же две партии конкурировали, стараясь привлечь его на свою сторону и предоставляли в его распоряжение все свои силы. Нет сомнений, что уже и в тот момент все его симпатии были на стороне реакции, но, хладнокровный игрок, он не мог не считаться, что либеральная партия представляла собой на данный момент главную силу в стране.
Он вел двойную игру и давно уже прикрывал свое неукротимое стремление к неограниченной власти смиренными либеральными излияниями, на которые не скупился.
Мидхат и его группа приняли решение поставить Абдул-Хамиду следующие условия для возведения его на трон: немедленное объявление конституции, отказ от советов безответственной дворцовой камарильи и назначение Зии-паши и Намык Кемаля его личными секретарями.
«Мидхат, – писал впоследствии сын Кемаля, Али-Хайдар Мидхат, из книги которого мы заимствуем ряд подробностей об этом крупнейшем государственном деятеле Турции, – придавал этому последнему условию громадное значение, так как оно являлось гарантией против интриг двора, которые свели на-нет столько проектов реформ».
Мидхат знал, что Зия и, в особенности, пламенный патриот Кемаль будут во дворце тем глазом прогрессивной партии, который должен будет обнаружить первую же попытку борьбы султана против конституционного режима.
Примет ли Абдул-Хамид все эти условия? Мидхат был слишком умным человеком, чтобы не разгадать будущего кровавого султана за маской скромного либерального наследника. Поэтому он предусматривал и вторрй вариант: если Абдул-Хамид откажется от поставленных условий, предложить их его младшему брату Мехмед-Решаду.[92] Жене Мидхата[93] было поручено выяснить отношение Решада к реформам.
Но Абдул-Хамид без всякого возражения принял все условия. Во время исторического свидания с Мидхатом в резиденции наследника Муслу-Оглу он великолепно сумел скрыть свои настоящие чувства и тайные замыслы. Он обещал все, что у него требовали, и даже больше; он демонстрировал более либеральные убеждения, чем убеждения самых передовых из партии Мидхата, высказывался за более демократическую конституцию, чем та, которую предлагал Мидхат. Охотно пошел он и на остальные условия и, в частности, на назначение в секретариат дворца Зия-паши и Кемаля. Он клялся, что вернет трон Мураду, если в состоянии последнего наступит улучшение.
Мидхат уходил от него в известной мере успокоенным, не зная, что Абдул-Хамид уже тесно спаял себя с реакционной партией и что по черной лестнице к нему ходят богатые галатские ростовщики, которые, боясь возможного движения низов, обещали ему широкую денежную поддержку. Так, за спиной Мидхата, было заложено начало блока феодальных землевладельцев, духовенства и ростовщического капитала, блока, стоявшего потом 30 лет у власти, вплоть до младотурецкой революции 1908 года.
Доклад Мидхата о переговорах с наследником положил предел колебаниям; правительство решило низложить Мурада и отдать трон Абдул-Хамиду.
1 сентября 1876 года на площади перед дворцом Топ-Капу было собрано население столицы. Великий визирь Рюштю прочел заключение врачей о неизлечимом характере безумия Мурада и после короткой речи сказал:
– Нам остается лишь ознакомить вас с тем, что диктует в подобных случаях шариат.
После чего шейх-уль-ислам, все тот же Хайрулла, прочел свою фетву:
Низлагая безумного Мурада, Мидхат сам совершал акт величайшего безумия, отдавая власть в руки смертельного врага молодой Турции.
Конституция
В течение последних месяцев, предшествовавших второму перевороту, Намык Кемаль лишь изредка имел возможность беседовать с Мидхатом. Этому мешала его болезнь и то, что Мидхат был всецело поглощен своими планами и возникшими затруднениями. Но когда они встречались, Кемаль не скрывал своих опасений. Он несколько раз пытался доказывать Мидхату лицемерие и вероломство Аб-дул-Хамида и убеждать его, что падишах питает подозрительные замыслы:
– Султан притворяется ягненком, чтобы усыпить бдительность нации, – говорил он. – Надо смотреть в оба.
Но у Мидхата в эти роковые дни как-будто исчезла вся его прозорливость. Его едиственным ответом было:
– Что он может сделать? В его руках нет никакой силы. Благодаря конституции, он всецело в нашей власти. В этом не может быть сомнения.
Мидхат не замечал, что и в его руках также не было никакой силы. Все реакционые элементы ополчились против него, а умеренность его политической я в особенности социально-экономической программы исключала поддержку широких народных масс. Конституция Мидхата не уменьшала для крестьян гнета помещиков и не спасала их от жадной своры ростовщиков и откупщиков. Единственный вид политического протеста, к которому прибегало тогда отсталое, распыленное по огромной территории турецкое крестьянство, – уход в разбойничьи банды и нападение на помещиков и богатых горожан, – в равной мере жестоко подавлялся как реакционными, так и либеральными администраторами. Сломленная капитуляциями и иностранным засильем национальная буржуазия представляла слишком незначительную силу. Армия попрежнему оставалась недовольной, как и при Абдул-Азисе, ибо средств для ее содержания в казне сейчас было не больше, чем при старом султане. В этих условиях совершалось вступление на трон нового падишаха.
1 сентября 1876 года Абдул-Хамид верхом, в сопровождении высших гражданских и военных сановников империи, проехал по Большой улице Пера, направляясь в Стамбул. Население сбежалось смотреть на кортеж, но хранило молчание и не проявляло никакого энтузиазма.
Абдул-Хамид торопился с посвящением. Торжество было назначено на 18 сентября. Утром, в роскошном золоченом каике, покрытом богатыми коврами, он проследовал по Золотому Рогу к мечети Эйюба,[94] где хранятся сабля Османа и другие священные реликвии. Здесь по традиции совершалось посвящение новых султанов, состоявшее в том, что глава ордена мевлеви опоясывал их саблей родоначальника династии.
Обряд был совершен. Грохотала артиллерия флота и береговых батарей. Выстроенные на реях и вантах матросы кричали: «Многолетие падишаху!».
После церемонии новый султан, согласно обычая, поехал к мавзолею Селима I, первого калифа Османской династии, а затем к гробу своего отца Абдул-Меджида. В ту же ночь, выходя из дворца Долма-Бахче, великий визирь Рюштю, обернувшись к своим коллегам, сказал: «мы поторопились отделаться от Мурада, как бы нам не пришлось раскаяться в этом».
[92] Впоследствии, после свержения Абдул-Хамида в 1909 году – султан Мехмед V Решад.
[93] У жены Мидхата были большие связи среди женщин, принадлежавших к дворцовым гаремам, чем и объясняется это ответственное поручение.
[94] Мечеть в глубине Золотого Рога. Она является священным местом для мусульман, так как здесь похоронен павший под стенами Византии знаменитый девяностолетний знаменосец Магомета – Эйюб.