А если связь прервана и там?
Метель-то не утихает, ветер ярится все больше, словно в наступающей ночи разбойничать ему сподручнее.
Значит, нужно добираться до Заиграево самому, отсюда.
Но как? Как преодолеть по такой погоде эту злосчастную полсотню километров?! Трактор на ферме один и бригадир увез на нем Феню.
«Ну почему получилось, что сразу они с Саней не сообразили про Кольку Федяева, — досадовал Трошин. — Конечно, все было в спешке, все бегом, Феню надо было спасать, да еще эта болезнь», — были причины для объяснения, но не было причин для оправдания. Казнил себя инспектор за такое упущение, да казни не казни, ничего уже не вернешь, надо поправлять дело.
«Борька, — вдруг вспомнил он, — Борька должен вернуться!»
Вдвоем на ЗИЛе они уж доберутся хоть к черту на рога, не то что в Заиграево, за пятьдесят верст всего.
— Не знаешь, вернулся Борька? — спросил у скотника.
— Вернулся, вернулся, — обрадовался скотник, — недавно вернулся, пробился, чертяка, отчаянный.
— Пойду за ним. Просить буду.
Уже от двери вернул Трошина скотник:
— Захарыч, слышь, возьми мои ватники, — он указал на теплые брюки, мороз-то, поди, под сорок, не менее, дорога серьезная тебе выпадает, давай, не побрезгуй.
— Чего ж? — согласился Трошин. — Давай поменяемся, может, сгодится твое тепло, — пошутил он.
Пока переодевались, забила участкового крупная дрожь так, что застучали зубы.
— Ты чего? — удивился скотник. — Никак, тебя лихорадка трясет?
— Да тороплюсь я, видишь. А так все в норме, — отговорился Трошин и снова, в который раз вышел в метель.
Тьма еще больше сгустилась, когда-то успел наступить вечер, по деревенским зимним понятиям уже поздний.
Ночным временем дело осложнялось и Трошин что было сил заспешил к Борису. Ветер теперь помогал ему, толкая в спину, но сильная эта помощь не радовала, нет. Неумолимо бежало время, пока бороздил он снежную целину от фермы до дома Бориса, с тревогой отмечал, что нескольких минут хватило ветру, Чтобы замести его свежие следы.
Трошин обрадовался, заметив у Борькиного дома темную тушу самосвала. Значит, Борис дома и машину, на счастье, не отогнал. Это уже удача.
Когда участковый без стука ввалился в избу, светловолосый крепыш Борька, красный, как рак, усердно орудовал за обильно заставленным столом.
Вначале он изумленно уставился на участкового инспектора, потом отложил ложку, недовольно нахмурился и сказал, не дожидаясь вопроса:
— Сергей Захарыч, метет ведь. И в боксе у меня холод еще почище, чем во дворе. Завтра я ее, как миленькую, факелом разогрею, и порядок в танковых войсках. Не ругайся, ладно?
Эх, Борька-простота! Подумал, что участковый ругать его пришел за непорядок: машину на ночь полагалось ставить в «бокс», а «бокс» тот сараюшка на краю деревни, откуда Борьке, понятно, по морозу бежать пешком не хотелось.
Трошин качнул головой:
— Нет, Боря, я к тебе не за тем.
— Что такое? — выскочила из кухни Надежда, Борькина мать, — чего тебе, Сергей, надо от парня?
— Да чего вы всполошились, — поморщился Трошин, — я с просьбой к Борьке. Слышали про Федяевых?
— Нет, а что? — с тревогой спросила Надежда.
Пришлось пересказать беду. И еще не закончил Трошин, как засобирались мать и сын.
— В такую погоду добрый хозяин собаку не выгонит, как же вы в дороге? — беспокоилась женщина. — Борь, ты не заплутаешь? — говорила она и сама, уже одевшись, объявила Трошину: