Дурные мысли: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Моя слава вскоре вышла за пределы Александер-плац и кружка любителей накладных грудей. В субботние вечера свободных мест не оставалось. В прессе появилось несколько статей. Были и фотографии, на которых я сам себя не узнавал. Мне представлялось, что я красивее, вроде молодого Дугласа Фербенкса, а тут у меня вдруг оказался профиль почти как у кузена Блюма. Зато взгляд был мамин — серьезный и глубокий. Так или иначе, эти простые фото на плохой бумаге разнесли весть обо мне повсюду. Я стал Натаном Знаменитым.

Г-ну Ганцу оставалось только стричь купоны. Как-то вечером он привел в бар нескольких местных главарей. Этих важных персон представили мне. Чтобы увековечить момент, нас сфотографировали.

Ирма, Таня и Иван следили за моими успехами и зеленели от злости. Они требовали процент от прибыли — свою долю пирога. Г-н Ганц ни на какие уступки не шел. Они продали меня за 10 000 марок — и больше ни пфеннига не получат. Мои похитители возмутились. Посыпались угрозы. Покой был нарушен. Вышибалы г-на Ганца явились навести порядок. Стены заведения затряслись.

Но представления продолжались. Теперь выходящие на сцену клиенты должны были загодя записывать все, что приходило им в голову. Я воспроизводил под приветственные возгласы самые диковинные мысли: мужчина пожирал быка, женщина отдавалась взводу солдат, старик возвращал себе молодость. Гремели рукоплескания. Я начинал находить вкус в своем ремесле. Я становился настоящим артистом, стараясь не вспоминать, кто я такой и откуда пришел.

Однажды утром г-н Ганц вошел ко мне с газетой «Бильдцайтунг» и сказал взволнованно:

— Тринадцатая страница. Взгляни!

Я не спеша перебрасывал газетные листы, чтобы продлить предвкушение удовольствия. Скользнул взглядом по бесчинствам Советов, курсу марки, забастовкам во Франции, выходкам какого-то Гиммлера в Мюнхене. На десятой странице обратил внимание на статью Вальтера Бенжамина: вспомнилось, как он угощал меня конфетами в доме Старика.

— Не тяни! — велел г-н Ганц.

Мое имя тянулось через всю страницу! Заголовок аршинными буквами: «Натан Левинский, мошенник или гений?» На фотографии справа от меня в элегантной позе застыл обер-бургомистр Берлина. Г-н Ганц ухватил меня, и мы пустились в бесшабашный пляс, воздевая руки к небу и распевая «Шалом алейхем». Все-таки г-н Ганц опомнился, закрыл лицо руками и пробормотал: «От этого еврейчика с ума сойти можно!»

9

Ее светлым волосам не хватало вызывающего блеска белокурых арийских шевелюр. И лицо было очень бледным. Но стоило ей поднять голову, как впечатление болезненности исчезало — его стирал взгляд черных глаз из-под длинных ресниц. Что делала здесь каждый вечер эта печальная девушка, сидя в первом ряду между берлинскими обывателями, гоготавшими и скалившимися при виде обнаженных женщин? Может, она ждала, когда я сделаю ей знак рукой? В свете юпитеров лицо ее высвечивалось резко, как у актрис в фильмах Эйзенштейна.

Перед выходом на сцену я разглядывал ее сквозь щелочку занавеса. Время от времени какой-нибудь мужчина присаживался рядом с нею, трогал за локоть или клал руку на плечо, но тут же отступал, отброшенный ледяным взглядом.

Не знаю, может, мне казалось, но когда я появлялся, слабая улыбка освещала ее лицо. Почему она ни разу не поднялась на сцену вместо всех этих нализавшихся пьяниц и чокнутых баб? Как я был бы рад воспринять ее возвышенные мысли!

Однако она сидела не шевелясь. Едва мой номер подходил к концу, она вставала и покидала зал, и толпа не смыкалась за ее спиной, словно прошло привидение.

Однажды я предпринял смелую попытку прочесть одновременно размышления моего собеседника на сцене и мысли красавицы в первом ряду. Левое и правое полушария моего мозга вступили в конфликт. Посреди изуродованных тел возникали букеты роз, прекрасный принц сделался генералом от инфантерии. Все смешалось. Клиент вопил, что я мошенничаю. Зал меня освистал. Но среди враждебного гогота я расслышал безмолвную благожелательную мелодию.

Как-то вечером она не пришла. Мир опустел. Куда скрылась невольная виновница моей печали? Часы тянулись невыносимо медленно. Ее лицо стояло у меня перед глазами, а минуты и секунды все растягивались. Моя красавица умела останавливать время. Я влюбился в колдунью.

После моего выступления Марлен, один из трансвеститов, вошел в уборную и протянул мне конверт:

— Какая-то цыпочка вручила мне это у входа и ничего не сказала. Тут написано твое имя.

Была ли это моя молчаливая почитательница? Из суеверия я стал убеждать себя, что письмо от мамы, хотя почерк был явно незнакомый. И потом, если бы мамочка узнала, где меня прячут, она прорвалась бы сюда, выбив все двери по дороге. Любой, кто стал бы на ее пути, был бы зарезан большим кухонным ножом. Она унесла бы меня, взвалив на плечо, а г-н Ганц со своими мафиози пал бы под ударами молний или пустился наутек. Снаружи я увидел бы разгромленный Берлин. Германии потребовалось бы тридцать лет на восстановительные работы. Мама не усвоила галантных манер французских офицеров. Она была моей Красной армией.

«Я вернусь через месяц. Дождитесь меня, и мы убежим вместе».

Под запиской стояла подпись: «Маша».

Каким далеким кажется мне теперь это первое послание… Я давно уже не получаю взволнованных, наспех нацарапанных записок. Только в мыслях умерших я нахожу слова любви. Души дорогих, навеки ушедших людей шепчут их мне по ночам. А письма не сохранили давнего аромата. Назначенные свидания не состоялись, но я не просиживаю часами в тревожном ожидании на пороге дома. Мои умершие не напишут мне больше.

Я жил, как автомат, не ощущая более вкуса ни в чем. Представления проходили вяло. Мой мозг функционировал нормально, однако душа блуждала далеко. Я бродил в сумраке чужих, удрученных душ — трансвеститов, бандитов, курильщиков опиума и извращенцев. В их мыслях гнездились лишь образы разврата, мечты о власти и господстве, золотые тельцы. Остался ли в этом мире хотя бы один человек, чистый духом? Содом и Гоморра воздвигались в моем мозгу.

Между тем мой успех рос. Пресса сравнивала меня с молодым Караяном. Ученые искали встречи со мною. Г-н Шмульде, заслуженный деятель Берлинской академии, предлагал Ганцу миллион марок за мою скромную персону. Он считал, что путем рассечения лобных долей сможет постичь секрет моих способностей. Его открытия должны были принести великую пользу всей германской расе. Несмотря на значительность суммы и великую честь причастности к прогрессу науки, его предложение не показалось мне привлекательным.

Деньги текли в «Бруденбар» рекой. На афишах у входа на разные лады варьировалось мое имя. «Натан, юный пророк». Ассистировали мне теперь новые танцовщицы, изысканные, в шелковых чулках, ненавязчиво подкрашенные, в соответствии со вкусами новых посетителей. Когда они раздевались в уборной, я сновал между ними и поглаживал украдкой их задницы. Как-то раз одна из них поймала меня за руку: «Вот так так, юный гений, духовных богатств тебе уже мало?» Подняв глаза, я наткнулся взглядом на ее голую грудь и испытал безумный прилив желания. Она приложила мою руку к груди и сказала: «Не бойся, это не кусается!» Неведомое доселе ощущение охватило меня, бесконечное наслаждение, несравнимое с тем, что я доставлял себе сам. Вдруг, без всякого предварительного растирания, мое сокровище ожило! Потрясающее приключение ожидало меня за краем женского декольте. Все прочее — форсирование Атлантики, завоевание всех на свете Россий, великолепие Сикстинской капеллы — было лишь литературным приложением.

— Эй, а заплатить? — голос Гильды вырвал меня из мира мечтаний. — Мое тело — не грошовая лавочка, здесь в кредит не отпускают. За одну грудь — сто марок!

— И не прикидывайся евреем! — добавила ее подруга.

Они проводили меня дружным хохотом. После этого краткого эпизода ритм моих потаенных упражнений заметно ускорился. И еще годы спустя мне удавалось удовлетворить себя, попросту вызвав воспоминание об этом.

Иван и Таня не отступились. Они упорно требовали то, что им причиталось. Однажды дошло до кровопролития. Одного из людей Ганца пришлось отвезти в больницу. Потом чудом удалось избежать поджога. Эти происшествия бросали тень на репутацию заведения. Газеты жирели, питаясь слухами. Опасались, что начнется отток посетителей. Г-н Ганц выходил из себя.

В одно декабрьское утро нагрянула полиция, и всех нас в наручниках отвезли в участок. Выяснилось, что Ирму, Ивана, Альберта и всю прочую банду моих похитителей нашли убитыми в Браймбургском лесу, с простреленными головами. Подозрение сразу же пало на нас.