Повесть о Воронихине: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

«…В воспитании, мною предпринятом, я ни разу не покинул мысли о том, чтобы оно велось под влиянием любви ко благу, к человечеству и на основаниях здравой философии. Если желания мои не вполне осуществились, в том виновны вовсе не мои намерения, а несчастные обстоятельства, которые нас преследуют и над которыми я не властен; разве считать виною то, что я люблю и желаю заставить любить невинность, простоту нравов, справедливость, свободу, порядок и мир, столь необходимые при столкновениях, самолюбиях и выгодах…»

Но сын старого графа Павел Строганов не обращал ни малейшего внимания на отцовские письма. Он слушал речи Мирабо, Дантона и Робеспьера и чертовски был рад, когда в день праздника Федерации на Марсовом поле Ромм познакомил его с этими знаменитостями. Восторженный Очер думал, что главнейший этап его образования проходит именно в эти дни и месяцы в горниле революционных событий. Он не раз говорил своему учителю, что лучшим днем его жизни будет день, когда он увидит Россию обновленной такою же революцией.

– Может быть, я буду играть там ту же роль, какую здесь играет гениальный Мирабо…

Влияние революции на Павла Строганова, авторитет учителя Ромма были настолько глубоки, что если бы Жильбер Ромм пожелал оставить своего воспитанника навсегда в Париже, ему удалось бы это сделать. Но Жильбер, став страстным деятелем революции, оставался человеком мягкосердечным. Он не захотел вести за собой Очера дальше, к тому же связь молодого графа с Теруань де Мерикур и его активная роль в революции получили широкую огласку…

В то время находившийся в Париже русский посол Иван Симолин получал указания от императрицы сообщать ей не только о происходящих событиях во Франции, но и о поведении ее подданных, пребывавших тогда в Париже.

Посол Симолин жил в центре Парижа на Монмартрском бульваре в доме маркиза Ла Ферьера и мог видеть революцию своими глазами, не говоря уже о более подробных данных, добытых им через тайных агентов.

За годы революции Симолин послал в Петербург свыше тысячи донесений, не считая «приложений» в виде брошюр, газет, журналов, карикатур и прочих документов.

В первый день революции 13 июля, накануне взятия мятежниками Бастилии, Симолин доносил:

«…Вчера вечером произошло восстание. Французская гвардия соединилась с чернью, начала стрелять в отряд королевского немецкого полка… Вот и сейчас, когда я пишу, стреляют под моими окнами, и я боюсь, что эта трескотня и шум продлятся всю ночь… Ночь прошла неспокойно. Было нападение на главный штаб войск, помещающийся против меня, во дворце Ришелье. Были стычки на Итальянском бульваре, на площади Людовика XV и на Елисейских Полях. Стреляли из пушек. Надо надеяться, что будет найден способ прекратить эти безобразия».

Донесения за донесениями слал Симолин Екатерине, а в них о ее верноподданных русских, находящихся в Париже, долгое время – ни слова. И это естественно: ибо все они трепетно ютились в русской колонии при посольстве, и только Павел Строганов, под псевдонимом Очер, и с ним Воронихин не входили даже ни с кем в знакомство из русского консульства.

Павел Строганов (в юношеские годы).

Спустя год, как прогремели первые орудийные залпы революции, Симолин сообщал императрице: «…Меня уверяли, что в Париже был, а может быть находится и теперь молодой граф Строганов, которого я никогда не видел и который не познакомился ни с одним из соотечественников. Говорят, что он переменил имя, и наш священник, которого я просил во что бы то ни стало разыскать его, не мог этого сделать. Его воспитатель, должно быть, свел его с самыми крайними бешеными из Национального собрания и якобинского клуба, которому он, кажется, подарил библиотеку… Даже если бы мне удалось с ним познакомиться, я поколебался бы делать ему какие-либо внушения о выезде из этой страны, потому что его руководитель, гувернер или друг предал бы это гласности, чего я должен и хочу избежать. Было бы удобнее, если бы его отец прислал ему самое строгое приказание выехать из Франции без малейшей задержки…»

Узнав о поведении графского наследника в Париже, Екатерина к донесению посла приложила собственноручно написанную записку: «Читая вчерашние реляции Симолина из Парижа, полученные через Вену, о российских подданных, за нужное нахожу сказать, чтобы оные непременно читаны были в Совете сего дня и чтоб графу Брюсу поручено было сказать графу Строганову, что учитель его сына, Ромм, сего человека младого, ему порученного, вводит в клуб Жакобенов (якобинцев) и „Пропаганды“, учрежденный для взбунтования везде народов противу власти и властей, и чтобы он, Строганов, сына своего из таковых зловредных рук высвободил, ибо он, граф Брюс, того Ромма в Петербург не впустит.

Положите сей лист к реляции Симолина, дабы ведали в Совете мое мнение».

Нелегко было графу, любимцу Екатерины, выслушать донесение Симолина и резолюцию государыни. Потрясенный, он не мог понять, как же так единственный, любимый сын его, наследник многомиллионного состояния, будущий самостоятельный хозяин и владелец земель, заводов, приисков и имений вдруг сделался сторонником мятежников в Париже. А этот молчаливый, выдержанный и умный Андре, видимо, в стороне от всего ужасного, – о нем нет даже слова в донесении посла! И действительно, послу сказать о Воронихине было нечего. Разве то, что Андрей Никифорович продолжал изучать усиленно художественные сокровища и зодчества Парижа? Так ведь он за этим и приехал в столицу Франции. Правда, Воронихин изредка бывал в масонских ложах, но если бы только лишь такое увлечение водилось за Павлом, тогда граф Александр Сергеевич мог бы радоваться, ибо масонство ему, как и многим знатным людям Петербурга, не было чуждо.

«Нет, несчастный Попо, развращенный чуждыми идеями, погряз в этом страшном омуте. И почему вся Европа равнодушно смотрит на Париж? Почему не вмешается? Королю грозит смертная казнь, а все державы сидят сложа руки и наблюдают, со злорадством ожидая ослабления Франции, падения ее мощи. Не лучше ли было бы двинуть со всех концов объединенные войска на Париж?.. Спохватятся, да поздно будет…» – так думал Строганов, садясь в своем кабинете за послание Ромму.

«…Долго я противостоял буре, которая, наконец, разразилась. Сказано, что вы оба состоите членами якобинского клуба, именуемого „Клубом пропаганды“ или „Клубом бешеных“. Буря разразилась, и я обязан отозвать моего сына и лишить его почтенного наставника в то самое время, когда он нуждается в его советах…»

«Да уж какие теперь могут быть советы от человека, ушедшего с головой в революцию? Что он может дать, кроме вреда, молодому, увлекающемуся Попо? Нет, довольно, это уже не воспитатель!» – думал граф и снова дрожащей рукой хватался за гусиное перо.

«…Признаю крайне опасным оставлять за границей и, главное, в стране, обуреваемой безначалием, молодого человека, в сердце которого могут пустить корни начала, несогласные с уважением к правительству его родины…» – писал граф Александр Сергеевич.

Медленно двигалась из Петербурга в Париж почта. Письма задерживались в «Черных кабинетах», вскрывались, прочитывались, копировались и только затем, аккуратно обработанные, поступали адресату.

Но мало беспокоили Очера отцовские ультиматумы. Каждый день вместе с Теруань де Мерикур он разъезжал по Парижу и там, где бывало скопление народа, на площадях и даже у церковных входов произносил яростные речи, призывая народ к уравнению состояний, к перемене нравов, и заканчивал обычным возгласом: «Долой тиранов!»

Наконец, Жильбер Ромм внял мольбам и строгим заклинаниям графа Строганова. Однажды, возвратись поздней ночью из Национального собрания, Ромм сказал своим воспитанникам:

– Друзья мои, Попо, и ты, Андре, мы должны расстаться. Граф настаивает на вашем возвращении в Россию. За вами приедет от него посланник. Таков указ самой Екатерины. А пока, до его приезда, подальше от опасности – отправляйтесь в деревню, в Овернские горы Очер отдохнет от мятежной жизни, а ты, Андре, и там найдешь себе дело. Где же писать этюды, как не в горах?

Воронихин молча выслушал Рома. Переписываясь с графом Александром Сергеевичем, он ожидал такого решения и воспринял его покорно. Павел Строганов задумался. Не хотелось расставаться с Парижем, где он родился и провел детские годы, не хотелось расставаться и с учителем, которого он полюбил и готов был с ним на революционном пути идти в огонь и в воду. Задумался он не без тревоги и о том, что по приезде в Россию потребует отец объяснение о его поведении в Париже, и как это воспримет он, старый вельможа и друг царицы?..

Всю ночь не сомкнул глаз Павел, бродил из конца в конец по коридору, тускло освещенному свечами, насвистывал «Карманьолу». Тревожные думы не давали ему покоя. Потом он прошел в спальню, достал из ломберного столика игральные карты, ребячески обновленные революцией. В этой колоде карт дама называлась «свободой», валет именовался «равенством», туз – «законом»… Павел тщательно перетасовал новенькую, скользящую в руках колоду, поправил свечи в канделябрах и принялся гадать. Ему хотелось, чтобы перед ним на столике падала из колоды дама – «свобода» – червонная или трефовая, означающая приятные встречи с любимой женщиной. Но как ни старался молодой граф угадать свое счастье, как ни выкидывал, зажмуря глаза, на салфетку карту за картой, перед ним ложился туз, означавший «закон», и одна за другой появлялись шестерки, сулившие ближнюю и дальнюю дорогу. Да, ему оставалось подчиниться законному требованию графа и быть готовым в путь-дорогу.

На другой день в конфискованной дворянской карете, запряженной в четверку, Жильбер Ромм проводил отъезжавших в деревню воспитанников. Навстречу им попадались похоронные процессии без духовенства. На трехцветных знаменах, склоненных над гробами, были золотом вышиты слова: «Люди родятся и умирают равными».

– Что верно, то верно! – мрачно проговорил Воронихин, прочтя эту надпись. – С этим я согласен. А между тем вся людская жизнь протекает везде и всюду под другим девизом: «Кто кого смог, тот того и с ног». Желал бы я, гражданин Ромм, чтобы ваша революция привела для примера и начала Францию к равенству и братству, желал бы, но… сомневаюсь.

– Мы стремимся к этому идеалу, мы, французы, первые добьемся равенства, мы победим и утвердим победу…

– Не смею спорить с вами, дорогой учитель. Но право думать и сомневаться оставляю за собой…