— В мужской сортир, заметь, заходит как себе в карман. Бес похоти гонит ее туда, подсматривать за нами.
— Угу. Твою обрубленную жопу она не видела.
— Сволочь ты, Сигорд! Не стыдно напоминать мне о моем увечье?
— Ни капли. Ты все время сам о нем напоминаешь, как только тебе приспичит покурить, или над горшком нависнуть. Так что ты там говорил насчет рока и свободы воли?
— А… Погоди, с мыслями соберусь…
В палате полутемно: одинокая лампочка посреди потолка, без абажура, без плафона, ватт на сорок, по мнению Титуса, не больше, а комната большая, на три десятка одноярусных кроватей. Сигорд и Титус заняли козырное место у окна, в самой глубине спальни, разговаривают не шепотом, а в голос, хотя и пытаются делать это приглушенно — и никому это не мешает, потому что прямо под окном то и дело с ревом проносятся поезда подземки, трамвая звенят, а самой комнате — беспрерывный стон, и храп, и бормотания, и иные человеческие звуки.
— Ага, вспомнил. У тебя не бывало так, чтобы однажды ты остановился посреди всего, посреди окружающей суеты и понял вдруг, что все, абсолютно все напрасно и бессмысленно в этом мире?
— Как это?
— Ну так это: ясность кристальная! Все напрасно. Ем, ем, дышу, хожу, а все равно помру. Починил я электропроводку — а для чего? Чтобы никому не нужные люди читали при свете никому не нужные описания жития выдуманных персонажей? В том месяце мы с Розой, с бабой моей, возликовали: на халяву надыбали цветной телевизор, практически даром, за десять талеров…
— Ого! А как это вы так умудрились, расскажи?
— Ай, да не важно, потом как-нибудь расскажу. Работает телевизор в цвете, правда только три программы берет; морды показывает, горы, реки да долины. Там воюют, там шпионы… И что? Что я там такого надеюсь узреть, чего нет у меня в подворотне, в штанах, или на Розиной барахолке? Или в лягавском обезьяннике (тьфу, тьфу, не к ночи будь помянут)?
Сигорд тоже отплюнулся и шутливо перекрестился.
— И чего ты там надеешься узреть?
— Так в том-то и дело, что ничего! Ни-че-го!
— Не ори.
— Если судить по фильмам, к примеру, то и у сильных мира сего не жизнь, а бесконечные проблемы: финансовые, семейные, служебные, со здоровьем, личностные…
— А личностные — это какие? Что ты имеешь в виду?
— Ну… Что не самореализовался. Что, например, коллега по кабинету министров — дурак дураком, а министр иностранных дел — с Господином Президентом за ручку, по Европам ездит, весь мир его знает, а ты, типа, тоже министр, но народного образования и на хрен никому не нужен в мировой политике, хотя достоин этого больше, чем остальные министры. Даже взяток почти неоткуда взять. Не состоялся, типа, как личность.
— Такой сюжет по нашему телевидению показывали???
— Нет, это я от себя уже говорю. Я к тому, что и преуспеяние — штука относительная.
— Ну и что?
— Что — что? Что — что? Что ты все заладил — что, что? Сигорд, ты как дурак какой-то! Я говорю, что бесполезно все, всюду и во всем тщета и суета сует. Понял?
— Это я еще у Экклезиаста читал, до тебя знаю про суету сует… Погоди, теперь я скажу. Вот мы с тобой лежим в своего рода обезьяннике, не лягавском, но тоже, знаешь ли…
— Да, кислое место.
— Именно. Взятки, кстати, на любом пригорке берутся, от тех, кто ниже ростом.
— Наполеон, Гитлер, Сталин тоже были невысокие, а весь мир на пальце вертели…
— Я образно выразился насчет роста, не перебивай же. Ты говоришь, повторяя за Экклезиастом: суета сует, это уже было, все пройдет, тщета… Да, верно. Однако, я добавляю от себя: это не повод унывать. Тщета и бесполезность — не причина им поддаваться. Всегда умрем, всегда успеем, а пока надо жить и барахтаться. Я тоже рассуждал как ты, пока не столкнулся с чудом.
— Каким чудом? Расскажи, Сигорд? — Сигорд раскрыл было рот, но передумал.
— Да… Было дело. Потом расскажу. Но впечатление сильное, всю жизнь мне перевернуло.
— А как давно это было? — Сигорд не заметил подвоха и честно ответил: