заглянуть в дядюшкину "голубятню".
"Ну что ж! Все хорошо! Я хочу Перемен, хочу Большой Игры. А сейчас
четыре часа сна.
Проснувшись и приготовив себе большую чашку крепкого кофе с
бутербродами, он погрузился в интернетную паутину. Он читал о Якове Брюсе.
Час потребовался, чтобы бегло ознакомиться с биографией и чудесами предка.
Но более всего "зацепила" его "жуткая" смерть. "И смерть ли? Вероятнее, все
же призрак... Ведь не известно, где похоронен... Брюс мог устроить любую
мистификацию... Большой, видать, был мастер" - думал Всеволожский. Слово
"мастер" прозвучало в голове по-особенному, и Глеб это отметил. "Граф ведь,
из первых лиц... Так просто и бесследно уйти трудно... Эх, съездить бы в
Глинки, всего-то час-два дороги, да уже только по возвращению... Пора к
Консультанту".
Он запарковал машину на Пречистенке и решил до Клуба прогуляться
пешком. Есть ещё двадцать минут. Другая, неинтернетная паутина мучила его
сознание, не давала "улова ясности и уверенности". Паутина интуитивных,
подсознательных ассоциаций. И никакая медитация не успокаивала. Некоторую
уравновешенность придавали мысли о дяде. Не мог ведь этот мудрец, человек
тонко организованной психики, остроумец "вляпаться" в неблаговидное дело!
Да нет, мог! Мог, потому что был, несмотря ни на что, доверчив и чрезвычайно
эмоционален и, следовательно, подвержен чужому сильному влиянию. Глеб
рассуждал, вспоминая: "Преподавал любимую "Историю философии". Вот где
можно было искупаться в "любомудрии" разных веков, разных философских
учений. Но зачем было в конце 70-х на лекциях расхваливать эзотерику,
углубляться в зороастризм, в теорию масонства, говорить, что в этих учениях и
ложах главное - это свободный нравственный выбор человеком благих мыслей,
благих деяний, совершенствование и просвещение, пути к идеалам Добра,
Истины, Всеобщего Братства и Высшей Справедливости. Эти слова, как и
16
Любовь, Гармония и Согласие, парткомом института трактовались иначе.