В конце концов им пришлось смириться с моим решением выйти замуж. Конечно, мне она в этом не призналась. Но сказала Виктору. Жаль, что тебя не было на свадьбе. Мне трудно описать, что она вытворяла, только бы снова завладеть всеобщим вниманием.
Мы не могли не позвать ее: послали пригласительные открытки. И уже отчаялись дождаться ее. Судья уже совсем завял. Виктор, казалось, готов был удрать куда угодно. Но я сказала своему мужу – чувствуешь? – мужу?! – что ему надо смириться с ее привычками. Она придет сияющая, благоухающая и уверенная в своей непогрешимости. И будет с удивлением думать, как это мне удалось подцепить такого человека, как Виктор.
Она кокетничала с ним напропалую, Кэтлин. И это было даже заметно со стороны. Она заявила, что я не буду возражать, если она и Виктор поужинают наедине. Маркус готов был убить Виктора. И меня. Ну что ж, ведь в конце концов ему удалось уговорить ее выйти за него замуж. А знаешь чем, все это закончилось? Убийственно. Улучив момент, Рейчел заявила, что не может пригласить на свою свадьбу ни меня, ни Виктора. И никаких объяснений. Она сказала, что надеется на мое понимание.
А ты понимаешь? Единственный человек, который понимал, что и почему она делает, – это Сэм. Да и то, наверное, не всегда. Я думаю о нем каждый день, Кэтлин. И мне все еще по-прежнему очень хочется, чтобы мать поговорила со мной о нем. Но это глухой номер. Может быть, со временем мне удастся рассказать ей и о страховом полисе, но пока, чем меньше я имею с ней дела – тем лучше для нас обеих.
И кстати, кажется, я могу признаться тебе, что жду пополнения семейства. Мой срок вот уже неделю как прошел, и груди начали набухать. Я дам тебе знать, если мои подозрения оправдаются. Разумеется, я ни словом не обмолвилась об этом матери. Послушай, а что, если она решила не приглашать меня на свадьбу только чтобы не подчеркивать свой возраст? С нее станется. Представляю, как она будет недовольна, когда станет бабушкой.
Ну вот, на сегодня, кажется, все. Нет, еще одна вещь. Ты знаешь, что я все время вела записки. Пыталась писать серьезные статьи. Но пока ничто не заинтересовало ни «Таймс», ни «Трибьюн». Зато «Глэймор» взял мою статью. Пока что я никому не говорю об этом, даже Виктору. Хочу, чтобы статья сначала вышла. Я так рада. Как только выйдет этот номер, куплю несколько штук и разложу по всему дому. Ах, Кэтлин! Как мне хочется, чтобы ты была здесь, поближе ко мне. Письма – дело хорошее, но что может заменить наши бдения за кухонным столом? Помнишь их? Какое это было чудесное время.
Надеюсь, что маленький Брайан к этому времени уже поправился. Поцелуй его за меня. Скажи, что тетя Ани приготовила к его дню рождения сюрприз.
Всего доброго. И пиши, не задерживай с ответом.
Твоя Ханна».
– Почему ты пишешь под копирку?
– Должно быть, по привычке.
– И у тебя есть копии всех твоих писем?
– Это привычка, Виктор.
– А письма ко мне? Ты их тоже писала в двух экземплярах?
– Да, где-то они лежат.
– Для потомков?
– В каком смысле? – Она убрала пишущую машинку со стола и сложила все бумаги, чтобы они могли позавтракать. – Тебе сделать тосты?
Каждое утро он пил кофе – очень крепкий, но со сливками и с одним кусочком сахара.
– Хочешь перевести разговор на другую тему. Я спросил тебя, для кого или для чего ты хранишь копии писем? Многие писатели передают свои архивы в университетские библиотеки.
К чему он клонит? Ханна попыталась собраться с мыслями. – Ведь ты известный журналист, да? – настаивал он. – Твоя мать показывала твои прежние статьи. Очень выразительно. Я под большим впечатлением.
Годы спустя она поняла, что именно с этого момента ее семейная жизнь круто изменилась, что именно с этого дня и начался их разрыв. До сих пор его сарказм не проявлялся. Это была та часть характера, которая долгое время оставалась невидимой, как обратная сторона Луны. Увидев выражение ее лица, он засмеялся и обнял ее:
– Я дразню тебя, неужели не видишь? Не будь такой серьезной, Ханна. Это всего лишь маленькая глупая шутка.
Довольно жестоко с его стороны забавляться над ее пристрастием к литературе, к писательству. Ведь она не просто писала в газеты. Она все еще тешила себя надеждами, что наступит момент, и ей удастся написать что-нибудь замечательное – какую-нибудь классическую новеллу.
Но надежды и мечты были такими хрупкими, такими трепетными, что их ничего не стоило разрушить. Конечно, случившееся – всего лишь обычная неудачная шутка. Но ее нервы восприняли какой-то неясный сигнал опасности. Ведь задета была самая чувствительная часть ее души. И нападение совершено, когда она менее всего ожидала, без всяких видимых причин.
– Неужели ты не понимаешь шуток? – теперь он пытался оправдать свои насмешки.
Нет, она старается писать хорошо и не понимает, почему над этим надо подшучивать. Она не желала сводить разговор к шуткам и к таким же шутливым, ироническим извинениям. В отношениях между близкими людьми не должно быть места сарказму. Статья заканчивалась призывом к мужчинам и женщинам всех национальностей быть более терпимыми и более внимательными друг к другу.
– Может быть, несколько наивно, но в ваших словах столько искренности, что они заражают, – заметил редактор, принимая статью.
Может быть, такой же наивной была ее вера в то, что любовь Виктора защитит ее от него самого. Поддразнивание предполагает доброжелательность, оно не причиняет боли. Ханна не ошиблась насчет истинного намерения Виктора. Ему хотелось причинить ей боль без всякого на то основания.
– Кофе просто великолепный, – Виктор догадывался, что перешел границу, но не знал, как далеко он зашел.
– Может, еще? – заботливая жена победила.