— …?
Отис мигнул мне. Он сидел и мигал, мигал, мигал. Мне стало казаться, что веко его стучит. Потом он ударил кулаком по столу, шмыгнул носом и сказал:
— Она снова отказала Дрому.
Я молчал.
Вивиан Отис поднялась нам навстречу. Она стояла среди мебели рыжевато-золотистого тона. Я пробормотал имя, но видел одно — среди всего золотистого стояла Вивиан Отис во плоти. Нет, легенды не врали — с золотыми волосами и с золотыми глазами.
Гришка чуть смахивал на нее, но был блеклый. Так, серебро с процентом золота, целиком пошедшего в бороду.
Вивиан!.. Не может быть! Я видел ее фотографию, Дром держит ее у себя перед носом, роскошный и сентиментальный Дром.
Я жалел, что пошел с Гришкой.
Нельзя соприкасаться с живой легендой (или живой ее частью) — легенда умирает.
Скажу прямо — Вивиан Отис, ты обманула меня в тот вечер. Ты была подвижно-веселая женщина, ты говорила нам о вкусном ужине и не имела права говорить о нем.
Ты подала мне руку — маленькую, крепко жмущую руку в золотистом пушке, а не должна была давать.
Я не знаю, что ты могла делать, но твердо знал, что было запрещено тебе, Вивиан.
Запрещено обыкновенное.
Ты не смела готовить ужин и тем более есть его. Нарушения так потрясли меня, что я сел в кресло. И пока оно обнимало меня, мурлыкая на ухо какую-то чепуху, я пытался помириться с тобой, Вивиан Отис, и не мог.
Ты предала меня! За ужином — очень хорошим ужином — я сидел истуканом.
Во-первых, этот тусклый брат. Во-вторых, Вивиан должна быть вечно молода. В-третьих, она должна говорить об Эрике (или молчать совсем), а не болтать как попугай.
Я позволил бы тебе, Вивиан Отис, только разговоры о фитахе. Это соответствовало бы идее Великого Риска.
А тут еще Отис.
— Выкинь из головы Эрика! — заорал он и бросил вилку.
Сестра качала головой.
— Он тебя опутал! — вскрикнул Отис. — Мне противно глядеть на этот склеп! Всюду его хитрые рожи.
Отис нажал на что-то — засветились портреты Эрика. Объемные — они отрывались от золотисто-рыжих стен. И мне подумалось о его долгом счастье. Он вошел в эту женщину навсегда. Она дарила Эрику бессмертие, а он ей — взаимно.
Или она не в силах отказаться, стать иной, уйти от этого имени — Эрик, уйти из легенды?
Вивиан громко засмеялась и стала грозить пальцем Отису:
— Эх ты!
— Выкинь Эрика! Ты не любила его.
Я слушал их, держа на лице улыбку, и думал, что в конце концов мы и живем только в памяти других людей, и умираем там же. Становимся меньше, меньше — и исчезаем. А если легенда?.. Тогда человек растет.
— Уйдем от нее, — сказал мне Отис.
Сестра его смеялась. Она говорила мне, что так шумят они в его прилеты и было скандалов не менее десятка.
— А могла бы иметь мужа и семью! — уныло говорил Отис. — И мне бы нашелся уголок.