Впрочем, телефонной карточки у меня не было все равно. Мобильника тем более. Никогда не понимал, зачем он нужен.
Дальнейший мой расчет не оправдался. Добраться до дома и позвонить оттуда Одри в приличное время я не успевал, а потому решил пойти вдоль набережной в надежде наткнуться на прохожего, который одолжил бы мне мобильник. Нежность этой ночи позволяла предполагать, что на берегу реки я кого-нибудь да встречу.
На склонах парка Тино Росси под жидкими купами деревьев и в самом деле обнимались кое-где парочки, скрывая от глаз лишь перспективу своих желаний; мне довелось встретить молодую пару, а потом одинокого мужчину, впереди которого бежала его собака, не обошедшая меня своим вниманием, за что я погладил ее по загривку, но попросить телефон у хозяина не осмелился, равно как и у другого мужчины, шагавшего торопливо и, как видно, спешившего восвояси, куда-то далеко от этих необитаемых берегов, если только он не жил на барже; кстати, сам я, так и не попросив ни у кого телефона, приближался, между прочим, к плавучему жилищу Одри, отчетливо сознавая, что в такой час этого никак не следовало делать.
Но я все-таки это сделал, как делают набросок еще не оформившегося замысла или, вернее, как вырисовывают карандашом на бумаге деталь, когда целое еще неясно и заранее известно, что жирные линии тут придется потом стереть и начать все сначала.
Я прошел под мостом, основание которого избрали себе местом жительства лица без оного, они спали, примостившись среди металлических опор на матрасах, кое-где отгороженных занавесками, рядом лежали одеяла, кастрюли, стояла ржавая жаровня, складные стульчики и ободранные автомобильные сиденья. На дощечке красовались даже баночки с пряностями. Я никогда не бывал здесь прежде, разве что очень давно, не спускался на берег, окаймляющий парк, словно бы дальше парка ничего и не существовало, словно бы, начинаясь за тихой улицей, он поглощал все окружающее пространство; мне казалось, я заново открываю город, собор Нотр-Дам, сливающийся в ночи с островерхим силуэтом святой Женевьевы на мосту Турнель, развилку реки, сквер на мысу между двумя ее рукавами, в один из которых вплывал ослепительный прогулочный кораблик.
Я отсчитал три баржи, на одной из них над самой водой горели огни, свидетельствуя о том, что там есть люди. За этими тремя стояла баржа, где жила Одри, я узнал ее не по растениям, скрывавшим палубу и, как объяснила Одри, выделявшим суденышко среди остальных, а просто по названию, которое Одри, разумеется, мне тоже сообщила, но я предпочту его не воспроизводить, настолько оно банально и даже некрасиво. Оно нисколько не соответствовало моему настроению. Короче, баржа стояла тут, и на ней не светилось ни огонька.
Все, наверное, уже спали или, может, еще не вернулись. Я подождал немного без особой надежды, потому что баржи без огней ночью у причала выглядят заброшенными, покинутыми насовсем, такими, по крайней мере, они виделись мне и будут видеться всегда, хотя, конечно, я не собирался торчать тут всю жизнь и караулить, не обнаружатся ли на палубе какие-нибудь признаки жизни. Возможно, думал я, у меня появятся другие дела, если все пойдет успешно или даже неуспешно, все равно, ни при каком раскладе, я не представлял себе, что буду нести пожизненную вахту возле темных барж, сидеть как пришитый в траве на склоне парка Тино Росси под звуки тамтама, доносившиеся сквозь теплый воздух с противоположного берега; нет, повторял я себе, погружаясь мысленно в муаровые воды реки, все уладится. Проявлять упорство я не стал. Все равно было уже слишком поздно.
Я оторвал взгляд от пустой баржи. Поднимаясь наверх через парк, я не встретил Одри на своем пути. Домой вернулся на такси, от Сены это далеко, в общем, северный район, пока ехал, стало еще позднее, и вопрос о звонке отпал сам собой.
Получается, я мог с таким же успехом вернуться к Симону. Впрочем, нет, лучше все-таки домой, удостовериться, например, что на автоответчике нет новых сообщений. Сообщений, разумеется, не было, но это лишь доказывало, если тут требовались какие-то доказательства, что отныне все зависит только от меня, от меня одного.
Должен признаться, однако, что, возвратившись ночью в квартиру, которой определенно избегал, я ждал телефонного звонка, и не от Одри вовсе, с чего бы ей звонить, а от Клеманс, совсем теперь пропавшей. Я как бы давал ей последний шанс, с тем чтобы потом перестать ее ждать.
Я ждал ее, впрочем, на удивление спокойно и только то время - довольно долго, правда, - пока укладывался спать. Я мог бы и дольше и, в сущности, не столько даже ждать, сколько созерцать ее, застывшую в далеком отсутствии эдакой картинкой, которую мне не надо подносить к глазам, чтобы видеть, картинкой четкой, законченной, отобранной из лучших времен нашей жизни, я мог вызывать ее по своему желанию в любую минуту, и мне было не так уж нужно, чтобы она вдруг воплотилась в реальном голосе или лице, на ту картинку уже непохожих, ожидание превратилось у меня в привычку, и привычка эта, как и всякая другая, стала просто формой приспособления к жизни.
Я заснул, думая о Клеманс, лишь чуточку отпустив ее от себя, как бывает, когда спишь вдвоем и тела разъединяются, или, наоборот, когда тела сплетены, но ты забываешь о другом, утонув в его тепле; другого рядом нет, потому что ты с ним одно; он не существует для тебя как отдельный человек, к соединению с которым ты стремишься. Я хорошо поспал в забвении Клеманс и в мыслях о ней - я не ощущал разницы. И в мыслях, и в забвении я видел одну и ту же мумию.
Проснувшись утром, я подумал об Одри, теперь мне надо было ждать, чтобы не позвонить слишком рано. Я сделал над собой усилие, чтобы набрать номер не из дома, а только с работы, около половины двенадцатого, полагая, что, вернувшись поздно, она вместе с хозяевами проснется в одиннадцать от боя часов, а кроме того, я не обязан знать, что она спит в такое время, равно как и ее хозяева, тем более в пятницу, интересно, кстати, живут ли они на ренту или работают, раз могут возвращаться так поздно, и что у них за профессия, если они позволяют себе спать до полудня. Между прочим, все хорошо в меру, ворчал я про себя, долго прислушиваясь к гудкам, но никто мне не ответил, даже автоответчик. Я набирал их номер целый день между деловыми звонками, пик пришелся на обед, по счастью, я никого не встретил и заглатывал сэндвич в телефонной будке, обзаведясь новой карточкой. Не тут-то было, у них по-прежнему никто не отвечал. Вот уже и вторая половина дня подкралась, пролетела, наступил вечер. Скверный день. Интересно, думал я, что делает Одри, а также ее хозяева, ну и этот, как его, мужчина, о котором я до сих пор и не вспоминал. Может, они отчалили, мелькнуло у меня в голове, но нет, что за глупость, это не помешало бы им снять трубку, даже наоборот. Я отправился к Симону. Прямым ходом. Не заглянув в кафе. С кафе покончено. Хотя дела мои не продвинулись. Ни в какой области. Я с горечью закрыл свой кабинет, будто захлопнул дверь в будущее. В профессиональное, понятно, закат которого начался, возможно, с моего опоздания и даже нерадивости, но и в личное тоже, поскольку свидание отдалялось по мере того, как приближалось назначенное для него время.
Симона я застал дома. Он был не один. Пока он открывал дверь, лежавший на ковре в гостиной барс Сарданапал стал медленно подниматься мне навстречу. Я замер на пороге, сочтя, что Симон повредился в уме, а мое свидание с Одри и в самом деле под угрозой срыва из-за неминуемых кровавых ран. Как мне себя вести? - тихо спросил я друга и протянул руку не к нему, а на всякий случай к зверю, вернее, простер ее в пространство. Что здесь делает этот барс? Погладить его? - спросил я еще, должен ли я его погладить? Да скажи ты хоть что-нибудь, рассердился я как можно сдержанней, а вместо Симона мне уже отвечал барс: понюхал мне пальцы, обнажил клыки и неожиданно зарычал, я подумал, что сейчас потеряю сознание, и закрыл глаза. Может, лучше сесть, мелькнуло в голове, падать будет не так высоко. Я нащупал локоть Симона и услышал его слова: он не опасен, к тому же, по-моему, ты ему нравишься; опираясь одной рукой на Симона, я нашаривал подлокотник кресла, куда бы сесть, или дивана, куда бы лечь, чтобы отдаться на съедение со всеми удобствами. Добравшись до кресла, я опустился в него, открыл глаза, и замершее было сердце снова забилось: барс мирно лежал на ковре. Я привел его детям, объяснил Симон, они его обожают, но предпочли бы собаку, они хотят собаку, а я собаку не хочу, не люблю собак, сказал он. Не волнуйся, сейчас я уведу его в клетку, мальчики у себя в комнате, они поиграли с ним пятнадцать минут, и им наскучило.
Симон выглядел огорченным. Я понемногу приходил в себя, разглядывал барса, совсем не злобного и словно бы домашнего, слышал его размеренное дыхание, он перевернулся на ковре и снова принял умиротворенную позу, в глазах его светилась бездонная, таинственная и холодная глубина, красивый зверь, подумал я, уже совершенно успокоившись, а Симон, ведь надо же, привел его сюда ради детей, как он старается, как прекрасно держит удар, говорил я себе, но, с тех пор как мы встретились, любил его все меньше, полагая, что, если я ему нужен, он мог бы принять меня и получше, проявить понимание, не требовать от меня так много, короче, он стал мне не врагом, нет еще, но стремительно отдаляющимся другом, вынуждающим меня вдобавок разбираться с его женой, у каждого своя судьба, впрочем, нет у меня никакой судьбы, просто я рад хоть чем-нибудь заняться, а потому от Симона все-таки есть какой-то толк.
Он оставил меня с детьми, уведя с собой барса, как если бы отправился на прогулку с собакой, разница лишь в том, что барса он не прогуливал, а, наоборот, отводил домой. Шок у меня все еще не прошел, барс находился около меня недостаточно долго, чтобы я мог как следует ощутить его отсутствие, нет, впечатление все еще было вполне живо: белая в черных пятнах шкура на бежевом ковре, пасть, касающаяся моей руки, медленное движение мускулов, когда он поднялся навстречу, тощий, и двинулся ко мне, застывшему на пороге, его детская удовлетворенная расслабленность, когда он, шумно дыша, повалился на пол, бездонный взгляд, подобный мысли, и глуховатое предвестие рыка.
Я приготовил ужин, сидеть с детьми Симона было просто, они только готовить не умели, в общем, я сидел с детьми Симона без напряга, но с воспоминаниями о барсе, оставившими странный след, подобно иным мгновениям в жизни, которые пролетают так быстро, что доходят до сознания лишь позднее, когда уже промелькнули, и восстановить их невозможно. В отношении свидания с Одри складывалась обратная картина, я хорошо его себе представлял, а между тем оно могло не состояться, то же и в отношении детей, я сидел с ними, но их не видел, они находились у себя в комнате и ждали, когда я их позову, короче, я и реальность, мы пересекались, но не имели власти друг над другом, жизнь словно бы ускользала от меня из-за того что я не пытался ее поймать. Я и в самом деле не жил, но все-таки ждал, надеялся, действовал даже, только все утекало сквозь пальцы, потому что не было любви, была только эта женщина, позвонившая мне, хотя она мне никто, однако я боялся с ней не встретиться, мне казалось, что встреча с ней - единственная возможность грамотно перейти к завтрашнему дню.
Теперь я ждал, пока дети улягутся, чтобы позвонить их матери. Мне хотелось отправить их спать пораньше, так как свидание было назначено на десять. Эти мысли не способствовали нашему общению. Я не задавал им никаких вопросов, не спрашивал, как они провели день, кем хотят стать, во что играли в комнате, не пытался шутить, чтобы они чувствовали себя непринужденно. По счастью, они и так чувствовали себя вполне непринужденно, говорили спасибо, когда я передавал им соль или наливал воды, тихо заглатывали рыбу с пюре, обменивались намеками, но смысла их от меня не скрывали, всячески старались меня не волновать, а после фруктов как бы невзначай спросили, почему я не ночевал накануне. Дела были, ответил я, ничего особенного, просто у меня своя жизнь, свой дом, но сегодня я еще останусь на ночь. А завтра уже не придешь? - спросил Александр. Не знаю, ответил я, может быть. Если хотите, я в любом случае загляну к вам. Хотите? - повторил я, радуясь, что могу предложить им хоть такую малость. Да, да! - закричали они, и я понял, что покорил их сердца, непонятно, правда, чем, разве только достойным восхищения молчанием, редкостной способностью исполнять обязанности кормилицы, в остальном предоставляя их самим себе. Воспользовавшись своей популярностью, я отправил их спать. А почитать можно? - спросил Антуан. Пятнадцать минут, не больше, ответил я, и не забудьте почистить зубы. Спокойной ночи, свет погасите сами.
Мы еще не приняли душ, вставил Александр.
Душ пропустим, сказал я. Вы от этого не умрете. Надевайте пижамы.
Тут я, конечно, рисковал, зная, как строго у них выдерживаются правила гигиены. Мальчики, однако, послушались. Я поцеловал их в лоб, затолкал в комнату и кинулся к телефону.
Как бы не так. Телефон не отвечал. Было уже четверть десятого, дети не спали, а через сорок пять минут у меня было назначено свидание на барже. И не просто назначено, я обязан был на него прийти. Или связаться с Одри и предложить ей навестить меня у нее дома.
Главное сейчас, решил я, это чтобы дети заснули. Я намеревался бросить их, чтобы вовремя встретиться с их матерью. Но они не должны были знать, что остаются одни.
Я заглянул к ним в спальню. Они тихонько переговаривались при потушенном свете. Я велел им замолчать и спать. Предупредил, что выйду на минутку взглянуть на барсов, дескать, Симон просил. Просил посмотреть, хорошо ли Фоли спит по ночам, объяснил я, он беспокоится, Фоли, похоже, играет вместо того, чтобы спать, а это ей не на пользу.
Моя ложь произвела, вероятно, впечатление, но вопросов задавать они не стали.
Спите, сказал я. Я прикрою дверь, потому что в гостиной свет. Но совсем закрывать не буду. Хорошо?
Хорошо, ответил Александр.
Не волнуйся, сказал Антуан.
Я собрался, надел куртку и с ключами в руке набрал номер. Никого. Время - девять сорок пять. Я вышел.
Миновав ограду Ботанического сада, я нажал кнопку светофора, перешел набережную Сен-Бернар и проделал по берегу тот же путь, что прошлым вечером, только быстрее. Баржа стояла без огней. И только на покатой лужайке, где я сидел накануне, я заметил женскую фигуру, тоже сидящую, и пришел к выводу методом исключения, что это Одри. Ее освещал фонарь. Она мало походила на женщину, которую я видел в последний раз месяца четыре назад в присутствии Симона и Клеманс. Круги под глазами оттеняли ее взгляд, взгляд этот терялся, но не в пустоте, а, как мне показалось, на пути к моему - пути трудном, рискующем вот-вот оборваться на стадии избирательной слепоты, которая помешает ей меня увидеть. Она и в самом деле не вставала, это я шел к ней.