Свет в ночи: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

ПРОЛОГ

«Дорогой Поль!

Я до последней минуты откладывала это письмо к тебе, так как все еще не была уверена в том, что сделаю то, о чем попросил меня отец. Мне предстоит отправиться в частную школу для девочек в Батон-Руж вместе с моей сестрой Жизель. Несмотря на данное папе обещание, меня мучили ночные кошмары. Я видела проспекты, посвященные школе. «Гринвуд» – так называется это учебное заведение – выглядит очень красиво. Школа включает в себя главное здание с аудиториями, актовым и гимнастическим залами, и даже с бассейном, а также три спальных корпуса, перед каждым из которых растут раскидистые ивы и дубы. Есть даже собственное озеро с голубыми гиацинтами, красивые рощи красных дубов и ореховых деревьев, земляные теннисные корты и спортивные площадки, короче говоря, все, что только можно пожелать. Я не сомневаюсь, что здесь у меня будет больше возможностей, чем в нашей школе в Новом Орлеане.

Но в «Гринвуд» принимают только самых богатых и знатных молодых леди из самых лучших креольских семей штата Луизиана. У меня нет никаких предубеждений против людей обеспеченных, происходящих из хороших семей, но я понимаю, что меня будут окружать десятки девочек, воспитанных точно так же, как Жизель. Они станут думать, как она, одеваться подобно ей, похоже себя вести и заставят меня почувствовать себя аутсайдером.

Мой отец очень мне доверяет. Он полагает, что я смогу преодолеть все препятствия и что я ничуть не хуже ни одной из учениц с их снобизмом, с которыми мне предстоит встретиться. Папа настолько уверен в моем художественном даровании, что думает – в школе это немедленно признают и захотят, чтобы я его развивала и делала успехи, так как их репутация от этого только выиграет. Я догадываюсь, что он просто пытается помочь мне преодолеть все мои сомнения и страхи.

Но независимо от моих чувств в связи с поступлением в эту школу, я догадываюсь, что сейчас это лучшее, что я могу сделать. Во всяком случае, я окажусь подальше от Дафны, моей мачехи.

Когда ты навещал меня, ты спросил, не пошли ли дела лучше, и я ответила утвердительно, но я не сказала тебе всей правды. Истина такова – меня отправили в санаторий для душевнобольных, где находится дядя Жан, брат моего отца, и забыли обо мне. Моя мачеха сговорилась с директором, чтобы меня оставили там. Благодаря помощи очень милого, но страдающего тяжелым нервным расстройством молодого человека по имени Лайл я сбежала и вернулась домой. Я рассказала отцу о том, что случилось. Между ним и Дафной произошла ужасная ссора. После того как все улеглось, папа предложил мне отправить нас с Жизель в «Гринвуд», в частную школу. Я заметила, насколько для него важно удалить нас от Дафны и как радуется мачеха нашему отъезду.

Так что я испытываю противоречивые чувства. С одной стороны, я очень нервничаю из-за предстоящей учебы в «Гринвуде», но, с другой стороны, я рада уехать подальше от этого мрачного и унылого дома. Мне не хочется расставаться с отцом. Кажется, что он сильно постарел за эти несколько месяцев. В его каштановых волосах появились седые пряди, он стал сутулиться и двигается совсем не так энергично, как в то время, когда я приехала. Мне иногда кажется, что я чуть ли не бросаю его, но папе хочется, чтобы мы с сестрой ходили в частную школу, а я стремлюсь сделать его счастливым, облегчить его ношу, снять напряжение.

Жизель так и не перестала жаловаться и хныкать. Она постоянно угрожает, что не поедет в «Гринвуд». Сестра стонет и тяжело вздыхает из-за того, что ей приходится передвигаться в инвалидном кресле, и заставляет всех в доме быть у нее на побегушках, приносить ей желаемое и исполнять каждый ее каприз. Я ни разу не слышала, чтобы она говорила, что автомобильная авария произошла по их с Мартином вине – они просто накурились наркотиков. Вместо этого Жизель предпочитает бранить этот несправедливый мир. Я знаю – истинная причина ее нежелания ехать в «Гринвуд» состоит в том, что она боится не получить желаемого в то самое мгновение, когда ей этого захочется. Если Жизель и была избалованной раньше, то это просто ерунда по сравнению с тем, какова она сейчас. Мне очень трудно испытывать к ней жалость.

Я рассказала сестре все, что знала, о нашем происхождении, хотя она так и не смогла принять тот факт, что нашей матерью была акадийская[1] женщина. Разумеется, она с готовностью поверила в мой рассказ о дедушке Жаке: как он воспользовался беременностью нашей мамы, чтобы заключить сделку с дедушкой Дюма и продать Жизель в эту семью. Жак не знал, что наша мать беременна двойней, а бабушка Катрин скрывала от него это до дня нашего рождения, отказываясь продать и меня тоже. Я сказала Жизель, что и она могла легко оказаться той, кого оставили на протоке,[2] а меня могли забрать в Новый Орлеан. Подобная возможность заставила ее содрогнуться и на какое-то время прекратить свои жалобы. И все-таки она всегда находит способ вывести меня из терпения и заставляет пожалеть о том дне, когда я уехала с протоки.

Естественно, я частенько вспоминаю протоку и прекрасное время, проведенное там с тобой, пока бабушка Катрин была еще жива и мы еще не знали правды о нас обоих. Кто-то сказал, что незнание – благо, и был прав, особенно по отношению к нам с тобой. Я понимаю, что тебе пришлось труднее, чем мне. Тебе, может быть, в большей степени, чем мне, пришлось жить среди лжи и хитростей, но если я чему и научилась, то это тому, что мы должны прощать и забывать, если хотим радоваться хоть чему-нибудь в этом мире.

Да, я хотела бы, чтобы мы не были сводными братом и сестрой. Тогда я бегом пустилась бы домой, к тебе, и мы начали бы строить вместе нашу жизнь на протоке, где на самом деле живет мое сердце. Но Судьба предначертала нам другой путь. Я хочу, чтобы мы навсегда остались друзьями, братом и сестрой, а теперь, когда Жизель познакомилась с тобой, она хочет того же. Каждый раз, когда я получаю от тебя письмо, сестра настаивает, чтобы я прочитала его вслух. А когда ты упоминаешь о ней или передаешь ей привет, в ее глазах вспыхивает интерес. Хотя с Жизель никогда нельзя быть уверенной, что это не мимолетная прихоть.

Я люблю твои письма, но не могу не испытывать грусти, когда получаю их. Я закрываю глаза и слышу симфонию пения цикад или уханье совы. Иногда мне кажется, что я могу почувствовать запах стряпни бабушки Катрин. Вчера на ленч Нина приготовила нам этуффе[3] из раков, точно так же, как раньше готовила бабушка Катрин – с подливкой из муки, поджаренной в масле, и посыпанное мелко нарезанным зеленым луком. Разумеется, стоило Жизель услышать, что это акадийский рецепт, как блюдо сразу же ей не понравилось. Нина подмигнула мне, и мы улыбнулись друг другу, так как мы обе знали, что раньше сестрица ела его за милую душу.

Что бы там ни было, обещаю написать тебе сразу же, как только мы устроимся в «Гринвуде». И может быть, скоро ты приедешь навестить нас, если сможешь. Во всяком случае, тебе будет известен адрес, по которому писать.

Мне бы хотелось, чтобы ты писал о протоке, о людях, особенно о бывших подругах бабушки Катрин. Но больше всего мне хочется знать о тебе. Мне кажется, какая-то часть моего существа желает узнать новости и о дедушке Жаке. Хотя мне тяжело думать о нем и непросто забыть о тех ужасных вещах, что он сделал. Могу себе представить, насколько дед жалок сейчас.

Так много печального случилось с нами в таком юном возрасте. Может быть… может быть, мы уже испили до дна нашу чашу испытаний и неудач и наше будущее будет наполнено радостью и счастьем. Не очень глупо думать так?

Я вижу, как ты улыбаешься мне, а в твоих любимых синих глазах озорные искорки.

Сегодня очень теплый вечер. Вечерний бриз доносит до меня аромат зеленого бамбука, гардений и камелий. Это один из таких вечеров, когда кажется, что малейший звук летит на многие мили вокруг. Сидя у окна, я слышу шум машин на Сент-Чарльз-авеню, где-то в соседнем доме играют на трубе. Мелодия так печальна и так прекрасна.

А вот и голубь затосковал на перилах верхней галереи. Бабушка Катрин обычно говорила, что я должна пожелать кому-нибудь что-то хорошее, как только первый раз услышу вечером голубя, и сделать это быстро, иначе птица скорби принесет несчастье тому, кого я люблю. Сегодня вечер мечтаний и пожеланий. Я пожелаю кое-что тебе.

Выйди на улицу и вместо меня позови болотного ястреба. И пожелай что-нибудь мне.

Как всегда с любовью,

Руби».

1

ПЕРВЫЙ ДЕНЬ

Тук-тук, постукивание дятла разбудило меня утром, прервав сон, не принесший отдыха. Я не спала большую часть ночи, ворочаясь с боку на бок от волнения и мыслей о том, что принесет грядущий день. Наконец под тяжестью усталости мои веки закрылись, и я почувствовала, что падаю в извилистый мир снов. И опять мне приснился тот кошмар. В нем я плыву в пироге через болота. Вокруг меня вода цвета темного чая. У меня нет багра. Течение таинственно несет меня в темноту, задрапированную испанским мхом, напоминающим привидение, когда его раскачивает легкий бриз. По поверхности воды скользят зеленые змеи, следуя за моей лодкой. Светящиеся глаза совы с подозрением оглядывают меня сквозь ночь, а я плыву все дальше и дальше к сердцу болот.

В этом ночном кошмаре я всегда слышу крик младенца. Он еще слишком мал, чтобы отчетливо произносить слова, но его плач очень похож на зов: «Мамочка, мамочка». Течение несет меня дальше, но обычно я просыпаюсь до того, как тьма поглотит меня. А сегодня ночью я преодолела этот барьер и продолжала двигаться дальше в сумрачный черный мир.

Пирога сделала поворот, поплыла чуть быстрее, и я увидела сверкающие белоснежные очертания скелета, указывающего своим длинным тонким пальцем вперед, торопя меня взглянуть в темноту. Наконец я увидела ребенка, совершенно одного, оставленного в гамаке на передней галерее лачуги дедушки Жака.

Пирога замедлила свой бег, и тут, прямо у меня на глазах, дом деда начал погружаться в трясину. Младенец заплакал громче. Я перегнулась через борт лодки, попыталась грести рукой, но ее обвили зеленые змеи. Хибарка продолжала тонуть.

– НЕТ! – закричала я. Хижина погружалась все глубже и глубже в мрачную, грязную воду, пока на поверхности не остались только галерея и девочка в гамаке. Ее маленькое личико напоминало жемчужину. Подплыв поближе, я потянулась к ней, но едва мне удалось ухватиться за гамак, как галерея тоже ушла под воду.

В это мгновение я и услышала стук дятла, открыла глаза и увидела, как сквозь занавески пробивается утреннее солнце, освещая шелковое одеяло, отливающее перламутром на моей темной, королевских размеров сосновой кровати. Словно распускаясь, все краски на обоях с цветочным рисунком засияли под теплым светом. И хотя я почти не спала, я обрадовалась пробуждению, сияющему солнцу, особенно после моего ночного кошмара.

Я села, потерла лицо ладонями, прогоняя остатки сна, глубоко вздохнула и велела самой себе быть сильной, ко всему готовой и не терять надежды. Услышав голоса рабочих, вышедших подстричь изгородь, вырвать сорняки в цветниках, смести банановые листья с теннисных кортов и очистить от них бассейн во внутреннем дворике, я повернулась к окну. Моя мачеха, Дафна, настаивала на том, чтобы дом и участок вокруг него выглядели так, словно накануне вечером ничего не произошло, вне зависимости от порывов ветра или силы дождя.

[1] Акадийцы – здесь потомки французских переселенцев в Америке, депортированные англичанами в 1755–1760 гг. в Луизиану. – Прим. перев.

[2] Здесь: заболоченный рукав Мексиканского залива. – Прим. перев.

[3] От франц. etouffee – приготовленное на пару. – Прим. перев.