Сережино лицо стало озабоченным.
— Пустяки, — сказал я. — Ну, пени несколько копеек удержат. Вы же не улетаете к себе?
— Характер покою не дает. Я немножко педант. Но рассеян. Минотавру всегда труднее.
— Почему?
— Половина — земная, половина — тамошняя. Два мира, два опыта в себе ношу. Две ноши на одной спине. Думаете, легко?
— Не думаю.
Сережа посмотрел на меня и вдруг сконфузившись спросил: — Заслуживаете вы откровенности?
— Об этом не меня надо спрашивать.
— Ну, ладно, расскажу. Дело в том, что Серегин уговаривает меня поменяться…
— Чем?
— Ну, судьбой, что ли. Обстоятельствами жизни.
— Как это? Не понимаю.
— Очень просто. Хочет, чтобы я остался здесь, а его закодировал вместо себя и отправил туда.
— Зачем?
— Хочет побывать в пластичном мире.
— Этично ли это?
— А вам как кажется?
— Мне кажется, что это не совсем этично. У вас там семья. Да и вообще, что за обмен? И кроме того, если он собирается исчезнуть и, вероятно, надолго, если не навсегда, то зачем хлопотать о своей диссертации, добиваться защиты? Там, наверное, не имеет существенного значения, кандидат ли он наук или обычный смертный.
— Дело тут тонкое, не простое. Самолюбив. Кроме того, он считает, что это своего рода экзамен. А если сказать всю правду, боится, что я так и не войду в контакт е человечеством.
— Почему?
— Характер такой. Излишняя скромность, временами переходящая в застенчивость. Нелюбовь к сенсации, и газетной шумихе. Странная привычка быть всегда в тени.
— Ну, а сами вы как? Готовы поменяться с ним или нет?
— Еще не решил. Но вернемся к делу. Так поддержите вы Серегина?
— Нет, — ответил я. — Пусть защищает в другом месте и с другим руководителем. Я в своих убеждениях тверд и научной этике не изменю.
30
Минотавр — один из образов критской мифологии. Это получеловек-полубык, которого, согласно древней легенде, царь Минос заключил в лабиринт, построенный афинским художником Дедалом.
Но тут не афинский художник Дедал, а сама действительность построила что-то вроде лабиринта, в котором запутала меня и мою логику, мое врожденное чувство здравого смысла, связывающего мой опыт с опытом всего человечества.
Единственный выход из лабиринта — это остаться верным научной этике и не допустить защиту диссертации на соискание кандидатской степени, диссертации, которая вошла бы в противоречие с опытом всех поколений, живших до меня.
Верил ли я в то, что Сережа был посланцем неизвестного, но вполне реального, хотя и безмерно далекого мира?
И верил и не верил.