Илли: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Герман Садулаев

Илли

Мифы рождаются вместе с народом, мифы живут и меняются вместе с народом, создавшим их, и, когда народ исчезает, растворяется в мутном потоке истории, уносится ветром меняющихся времен, все, что остается от народа, — это его мифы. В мифах тайная душа этноса. Герои, боги, мудрецы, размышления об устройстве Вселенной, нравственная оценка поступков действующих лиц — все это создает наиболее полное представление о народе, о том, как он видит мир, как чувствует свое в нем место.

Но мифы — не только душа народа, не только оттиск его внутренней сущности. Это еще и скелетная основа, каркас, на котором создается собственно нация. Существование мифов создает условие для трансляции во времени, причем в наиболее сильной, поэтической форме, жизненных установок и поведенческих стереотипов, отличающих одну нацию от другой. Можно сказать, что происхождение по крови в этом смысле вторично и менее существенно: человек становится принадлежащим к определенному этносу с того момента и настолько, с какого момента и насколько он принимает соответствующий миф.

По моему скромному мнению, в этом состоит, например, чудо образования нации “американцев” из совершенно разнородного этнического субстрата иммигрантов в североамериканских штатах. Думаю, что подобное происходило и при формировании всех остальных наций, однако нам труднее увидеть это ввиду временной удаленности процессов этногенеза.

Между тем формирование по крайней мере одной известной нам нации происходит в современный исторический период, практически на наших глазах. Это чеченский этнос. Становление нации идет в сложной, болезненной форме. Впрочем, нельзя сказать, что это редкость или исключение в этнической истории.

Мне уже приходилось писать, что чеченцы только сейчас формируются как нация, под давлением обстоятельств и окружения. Что это не продолжение старой истории, а возникновение нового субъекта межэтнических отношений. Но два года назад я еще не представлял себе, насколько нового…

Тот этнос, который формируется сейчас на территории Чечни из остатков чеченской народности, — совершенно и принципиально новая общность. При этом происходит все на фоне внешнего “роста национального самосознания”, под лозунгами “возрождения”, с пристрастным культивированием формальной народной культуры и, естественно, обозначается как логическое продолжение истории чеченцев. Новый этнос сохранил чеченский язык, некоторые элементы традиций и, конечно, самоназвание — “нохчи”. И все же это уже не чеченцы. Так же, как население современной Греции, именующее себя греками и говорящее на языке, близком к языку “Илиады”, — это все же не греки Эллады, не эллины. Такие “выверты” известны и широко распространены в истории народов.

Дело в изменении поведенческих стереотипов, нравственных установок и идеалов, в конечном итоге — в смерти старого мифа. В этом, погибшем мифе чеченец — свободный или мертвый. Гордый, независимый, не признающий формальных авторитетов, не приемлющий культов личности, отрицающий социальное неравенство. Вместе с тем, уважающий мудрость и старость, ценящий личную свободу другого, вдохновленный примером храбрости и самопожертвования.

Хочу напомнить, что я говорю все же о мифе, а не о реальном нравственном облике конкретных представителей этноса. В каждой народности есть свои герои, свои святые и свои трусы, свои предатели. И тем не менее миф закрепляет идеал, дает ориентиры в жизни и таким образом формирует наиболее общий портрет народного характера.

В современной Чечне изменились ориентиры. Если определять одним словом лейтмотив поведения и жизни погибших чеченцев, этим словом будет “борьба”. К определению лейтмотива поведения “новочеченцев” лучше всего подходит слово “приспособление”. Это разворот на сто восемьдесят градусов.

С точки зрения “живого вещества”, составлявшего старый этнос и теперь формирующего новый, это изменение стратегии выживания. У слов есть своя эмоциональная окраска, но я здесь не пытаюсь давать оценок, просто констатирую происходящее. Столетия непрерывного противостояния окружающему миру в попытках отстоять свою индивидуальность привели к осознанию того, что мир слишком силен и придется подстроиться под него, хотя бы притвориться, для того чтобы просто выжить. Мы не можем судить людей за то, что они хотят жить, а не умирать под бомбами за идеальные понятия “национального суверенитета”, “независимости” и прочего.

Я знаю, что мои суждения, всегда выглядящие парадоксальными, вызовут много возражений и, скорее, неприятие, чем осмысление, особенно в среде самих чеченцев (точнее — “новочеченцев”). Меня всегда упрекают в оторванности от национальной среды и в том, что мои тексты — это “экспортный” вариант чеченской литературы. Я такой же чеченский писатель, как Харуки Мураками, живущий в Америке и сочиняющий тексты на английском языке (хотя действие может происходить в Японии и с японцами), — писатель японский.

Действительно, с шестнадцати лет я живу в России, в Санкт-Петербурге. И если годы назад моя “внутренняя эмиграция” была просто жизненным фактом, то сейчас она стала скорее осознанным состоянием. Я не участвую, отстранен от происходящих в Чеченской республике процессов. Но именно эта внешняя отстраненность дает мне внутреннее погружение, как бы снова парадоксально это ни звучало.

Для меня многое в чеченской истории прояснила прочитанная недавно книга замечательного чеченского ученого и писателя Саламу Дауева. С некоторыми его выводами я не могу согласиться, в них я вижу новое издание старой конспирологической теории. И тем не менее от фактов, на которые он указывает, нельзя просто отмахнуться. С учетом этих фактов мои мысли приобретают форму следующей версии происходящего.

Собственно чеченцы веками жили в окружении и с вкраплениями в их среду этнически чужеродных племен, в основном горских. Выходцы из этих племен, интегрировавшихся в чеченское сообщество, когда им было выгодно, называли себя “чеченцами”, а в другие времена использовали более общий термин “вайнах”. “Приспособление” было их стратегией всегда, и в этом смысле не случилось ничего нового. Просто, заняв командные высоты, они сменили идеологию коренного народа на свою.

“Ичкерия” была их первым проектом; после провала приспособления к исламскому экстремизму оставшиеся в живых лидеры бросили одураченных вывеской национальной независимости боевиков и религиозных фанатиков умирать в горах, а сами воплотили в жизнь новый проект: “Кадыровщину”. Это приспособление уже к российскому империализму. Стратегия приспособления означает приспосабливаться к тому, кто оказался сильнее в данном месте и в данных обстоятельствах. У них нет своей идеи, кроме идеи сохранения за собой командных высот.

Повторилась история Шамиля, горца, который проложил дорогу к славе и власти трупами поверивших ему чеченцев, а потом предал чеченский народ, сдавшись российским властям, в обмен на личные почести и обеспеченную жизнь.

Если все это не так, почему в элите кадыровской Чечни так много людей из элиты Чечни дудаевской (включая самого Ахмада Кадырова, провозглашавшего газават с русскими)? В кадыровской гвардии достаточно бывших боевиков, которые не складывали оружия, просто сменили форму. И большинство кадыровцев этнически оказываются не чеченцами, а выходцами из горских племен, “вайнахами”.

Видимо, им проще нарушать поведенческие установки чеченцев; эти установки так и не стали органической частью их психики, будучи просто приняты на время в рамках стратегии “приспособления”, ассимиляции среди чеченского сообщества.

Конечно, это всего лишь версия, с националистическим привкусом деления чеченцев на “истинных” и “не истинных”. Однако и она не лишена некоторых оснований, особенно если иметь в виду не только и не столько кровь, сколько “принятие мифа”, а с ним и жизненной стратегии.

Именно о мифе и идет речь. Погибший в младенчестве этнос чеченцев не успел сформировать своих Вед, своей Илиады, Старшей и Младшей Эдды, Калевалы. Пусть читатель простит меня за то, что я, со своими скромными способностями и познаниями, решил записать нерожденный чеченский миф, чтобы оставить в истории и литературе память о своей земле и своем народе.

Я знаю, что пишу о несуществующем и, возможно, никогда не существовавшем. Хотя поэтическим вдохновением для меня служат образы моей Чечни, встающие перед глазами днем и ночью, как будто я сумасшедший. Той Чечни, которой больше нет.

Возможно, это небесная Чечня, Китеж-град. Поэтому формой текста стали мифы, сказки; во всяком случае, стилизация под таковые.

Простите меня также за свободу обращения с фольклорным материалом, послужившим основой для многих сюжетов. Мое убеждение состоит в том, что настоящий миф нельзя создать, просто собрав фольклор и изложив его близко к первоисточнику — в основе мифа всегда поэтическое прозрение творческой личности, схватывание им некоей архетипической сущности, духовной вибрации, вечно звучащей в мировом пространстве, как говорили о том составители Вед. Поэтому мое произведение даже в использовании фольклора — авторское, в нем сюжеты и смыслы художественно переработаны, дополнены, изменены.

Часть мифов, излагаемых мной, не советую искать в сборниках фольклора — они нигде не записаны и не были услышаны мною ни в каком другом виде, кроме мелодии, которая звучала в моем сердце. Только поэтому я уверен, что такие мифы существовали или могли существовать, что одно и то же.

Это произведение еще не закончено. Надеюсь, что мне будет позволено услышать и записать больше текстов, и они смогут быть изданы книгой. Обещаю, что не буду тогда предварять ее столь длинным предисловием.

Великий Бог, Дела, да поможет мне. Селу, бога огня, да не прогневаю дерзостью. Мать Тушоли, дай мне здоровья и силы. Аза, дочь солнца, освети мой путь. Предки, ведите меня за руку, как слепого.

Ибо я, неразумный, собрался поведать предания о бывшем и будущем, илли. Илли поют весенние ласточки, воркуют голуби на жнитве, илли воют свободные волки и слушают камни гор.

Век человека короток, память слаба, ум занят заботами о доме и хлебе, не слышит илли, не умеет петь. Герои мертвы, старость не делает мудрым, жены утратили верность, а мужчины — доблесть и честь.

Даймохк, земля отцов, истоптана врагом, пропитана ядом. Не родит айву и пшеницу, плоды ее все из железа. И люди бегут, как бежал и я, или смиряются. Илли скоро никто не будет помнить.