Джаз в Аляске: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Крылья бабочек сворачиваются, как сигаретная бумага

– Джо! Погоди, Джо, иди сюда! Да, я вижу, ты относишься к прыжкам через скакалку крайне серьезно. К реваншу готовишься, Джо? Я тебя кой о чем спросить хотел, ну, это самое, не уверен, что ты знаешь, да вдруг ты знаешь, да конечно знаешь, да кому, как не тебе, и знать, один вопросик для тебя! Ты ведь но всему свету мотался, слушай, Джо, вот я тебя и спрашиваю, сразу возьмем быка за рога, за острые гладкие рога, давай ухватим нить, как говаривала Ариадна, нить турецкой или ангорской шерсти – ведь из этой самой шерсти тетушка Смитерс связала красный жилет в синюю крапинку, чтоб я сдох, – та самая Смитерс, что насквозь провоняла котами, – не смотри на меня, не смотри так, не смотри этим боксерским взглядом, Джо, мне с тобой нужно поговорить, иногда полезно менять репертуар, чтобы, хе-хе, не переполнился резервуар… Нужно время от времени делать любимчиками тех, кто ими раньше не был, и кричать во всю глотку, что другие, прежние наши любимцы, перестали быть таковыми… Вы, как я и говорю, ми… мистер Джо Панда… Я все еще помню тот вечер, когда вы появились у нас, синий сверху донизу, синий от шеи и ниже, синий от шеи и выше, полностью синий, и вошли вот в эту самую дверь. Меня Зовут Джо, сказали вы, Джо Панда, Боксер, Но Не Бойтесь, Если Вам Захочется, Можете У Меня На Глазах Играть Хоть В Гольф, сказали вы, а мы расхохотались – помните вы, как мы хохотали? Это был самый синий день, таких синих дней на Аляске не бывает, Джо. Или вы предпочитаете, чтобы к вам обращались «мистер Панда»? Нет уж, я с тобой на вы не собираюсь! И никакого мистера Панды, я ведь не спекулянт какой-нибудь, Джо, не играю на собачьих боях, да и потом, Джо, мы с тобой как-никак друзья? Друзья мы или нет? По крайней мере уж это ты мне скажешь, братец Джо, чисто по-дружески: правда, что ты махал кулаками почем зря? Видел рекламу про холодильник? «No frost, no frost…»[9] Вот уж полная брехня, но спросить тебя, Джо, я хотел не об этом, а вот о чем: ты считаешь, это правда, думаешь, это правда или нет, Джо… красный жилет в бирюзовую крапинку и этот синий день, когда мы тебя увидали впервые, но давай ближе к делу, Джо, ближе к делу… Мы же с тобой старые друзья вот уж сколько времени, почти с прошлой жизни, с тех самых пор, когда французские войска… Сколько гринов мы с тобой прошли вместе? Представь только, сколько гринов! Грин, гольф, играли у тебя на глазах… В общем… Пожалуйста, ответь мне как на духу, Джо, не скрывай ничего, иначе, братец, мне будет больно, итак, как я и говорил… ты всерьез полагаешь, Джо, что на Аляске, посреди всего этого снега, всего этого льда… ты вправду думаешь, что на Аляске могут водиться пчелы?

Jam in the jam[10]

– Ты что, никого здесь не знаешь? У тебя не было зацепок в Париже? Мы ведь без гроша… Я не собираюсь снова играть в метро. Я сюда приехал играть на рояле.

Николас, в общем-то, был прав. Знакомые с Монмартра как сквозь землю провалились. В конце концов музыканты вышли на импресарио, который устроил для них несколько выступлений в Латинском квартале. С тех пор дела понемногу стали налаживаться. Им даже удалось отправиться в скромное турне. В других городах они нанимали сессионных музыкантов и каждый раз играли с новой ритм-секцией.

Дело было в маленьком датском городке. Николас считал, что партитуры забирал Боб, хотя руку на отсечение и не дал бы. Боб, в свою очередь, готов был поклясться на фальшивой Библии, что отдал партитуры Русскому, чтобы тот о них позаботился. Партитуры – как шаловливые коты, вечно требующие пригляда, после будет шутить Николас. Клуб оказался совсем не плох. Кремового цвета полотнища, свисавшие с потолка, приглушали свет. Когда снаружи поднимался ветерок, воздух проникал сквозь окошки под самой крышей и куски ткани начинали колыхаться, обнаруживая благородство отделки и придавая помещению легкий восточный колорит. Лампочки на потолке только умножали этот световой эффект. Хотя на дверях висел плакат с их фамилиями и несмотря на футляр от трубы в руках Боба – они успели выкупить его из ломбарда, – официантка не сразу поняла, что им нужно.

Выходило так, что они должны играть в нижнем этаже, в запыленном подвале, которым давно никто не пользовался. Николас спросил, где стоит пианино, и женщина неохотно махнула рукой в сторону закутка за шторой. Там и помещался инструмент. Русский остался им доволен. Контрабасист и ударник, нанятые ровно на одно выступление, должны были объявиться не раньше шести часов вечера, и Боб с Николасом решили прогуляться, даже не подозревая, что сегодняшний сейшн превратится во что-то иное, нежели очередную ночную пересадку – по одному концерту за ночь, три тысячи баксов за месяц, – и всё ради того, чтобы поезд в глубине глаз снова ускользнул от погони.

Когда они вернулись на точку, оба уже успели принять на грудь по нескольку кружек пива. Двое нанятых музыкантов дожидались их с весьма недружелюбным видом. Боб и Николас поразились серьезности этой парочки, нанятой на один только вечер. Подобная обязательность среди сессионных музыкантов была в диковинку. Контрабасист, который, судя по прямизне осанки, в прошлой жизни был вешалкой, стоял на ногах, а барабанщик восседал рядом. Оба были с напомаженными волосами и одеты с иголочки. Всю ответственность за переговоры взял на себя басист. Человек-вешалка едва шевелил губами, невозмутимый, словно наркокурьер.

– Вы опаздываете. Где партитуры?

Боб искоса взглянул на Николаса, а Николас искоса взглянул на Боба. Партитур не было. Они оставили их в пансионе, запихали в какой-нибудь чемодан, перегнули и заложили в книжку, – в общем, ищи где хочешь. Перед глазами Боба закружилась пчелка, а беличьи глаза Русского сузились еще больше.

– C'est bonne![11] Партитур у нас нет. Да разве это обязательно?

Бобу показалось, что апатичный ударник чем-то смахивает на француза. Однако ни один из двоих не обратил внимания на дружелюбный тон трубача. Концерт начинался в полвосьмого, и ни у кого не было настроения шутить. В Нью-Йорке самое интересное начинается после полуночи, и у них вполне хватило бы времени, чтобы заскочить в гостиницу и забрать партитуры или, в самом крайнем случае, наскоро сочинить новую песенку и посвятить ее девушке за стойкой какого-нибудь грязного мотеля. Молчание длилось до тех пор, пока барабанщик не поднялся со стула с явным намерением отвалить.

– Ну да, у нас нет партитур… Да ведь это же ворох бумажонок! Партитуры, бабы… Кому это надо? Лично мне не требуется никаких нот, чтобы разразиться долбаной музыкой рая.

– Ты, наверное, мастер наяривать без этих долбаных баб и чувствуешь себя как в раю, точно?

Это снова заговорил человек-вешалка; он уже нахлобучил на голову шапку, поддерживая тем самым намерение своего товарища.

– Ну ладно, хватит дурака валять. Нам требуется сильное начало. Из Орнетта Коулмена что-нибудь знаете?

Орнетт Коулмен. Одно имя – и все переменилось. Это ведь совсем другое дело. Ударник расчехлил свои палочки, а вешалка впервые улыбнулся.

Ударник развязал кожаный мешочек и сыпанул на барабаны горсть песка. В комнате было не продохнуть от дыма, и, наверное, эта мутная пелена и усталость заставили Боба вспомнить, что он четыре дня провел без сна, уже в полуболезненном состоянии. У него приходилось по одним бессонным суткам на каждую бутылку, которую он в абсолютном геометрическом порядке выставлял на крышку пианино. Четверо суток сопротивления натиску маковых плантаций в мозгу. И плотники не прекращали свою работу, без умолку колотили по доскам, служившим ему мозгом. Стук молотка сделался для него невыносимым. Во всех квартирах, которые он снимал, во всех меблирашках, в которых перебивался, всегда находился какой-нибудь сосед, который весь день напролет долбил стенку или стукотал по полу. Боб уже начал думать, что плотник поселился у него в голове. Что его голова – это лесопилка. Он мечтал убежать от этого шума. Самое время приступить к делу.

Барабанщик начал с того, что пробежался щеточками по всем барабанам, любовно оглаживая рассыпанный им песок, перекатывая его по кругу.

Пора выходить на сцену и ловить кайф, Боб.

Проще не бывает. Именно так Анджей, его старинный учитель, играл свинг на своем саксофоне. Это был свинг, который начинался именно как свинг и вдруг переходил в звуки панка, ска и регги – задолго до того, как такая музыка появилась на свет. Потом он переворачивал сакс вверх тормашками, и вниз по инструменту стекала целая Ниагара слюней, стекала и падала на пол, а Анджей в это время хохотал без умолку. Музыканты из оркестра начинали переглядываться, и тогда Анджей снова принимался окрыленно импровизировать, выдувая из сакса такие ноты, которые в конце концов превращались в безутешное рыдание новорожденного, покинутого посреди потухшего вулкана. Ему не нравилось играть всегда одно и то же, ему нравилось изобретать, пусть даже публика его не поймет, – он знал, что делает. Боб когда-то видел, как Майлз Дэвис использует в качестве сурдинки пивную подставку, а в раструб засовывает средний палец. Сложить на глазах у всего клуба такую фигуру из пальцев, от которой женщины сперва заливаются краской, а потом начинают заводиться, – это проявление безумия; разумеется, и сам Майлз устыдился бы, если бы увидел себя в этом состоянии, играющим эту божественную хренотень, всего одним пальцем извлекающим звук из металлического клитора. Такую сцену следовало бы приберечь для домашнего зеркала, Майлз. Она не годится для зеркала в лифте. Такое чудо – как лифт на эшафот.[12] Боб все это видел. Он видел игру одного контрабасиста, который скакал из стороны в сторону и размахивал своим инструментом, словно мутузил кого-то бейсбольной битой.

Выйти на сцену и ловить кайф, позабыть обо всем. Больше ничего нет. А в тот день, когда ты станешь заниматься этим только ради денег, все равно продолжай – томись и страдай на сцене, если тебе нужны именно деньги; это всегда будет лучше, чем вкалывать в шахте. Но если тебе плохо на сцене, дружище, подыщи лучше что-нибудь другое. Найди кого-нибудь, с кем ты сможешь трахаться или бухать в четырех стенах, или хватай кисть и начинай писать картины. Делай что-то такое, на чем не заработать денег, но чтобы это приносило удовольствие, чтобы это было для тебя, чтобы это был ты сам. Иначе тебе крышка.

В тот вечер они зажигали как никогда. Когда они решили оглядеться по сторонам, уже было два часа ночи. Русский уже несколько раз показывал: пора завязывать, но что-то внутри Боба заставляло его продолжать, что-то повторяло ему, что этакую ночку будет нелегко повторить, что пройдет еще немало времени, прежде чем он снова сможет с такой же легкостью скользить In the train through your eyes. In the train through your ice.[13] Через сон из неподвижного льда, покрывающего далекие глаза Клары. Параллельные лезвия железнодорожных рельсов, которые в ту ночь не резали ему губы. Мундштук идеально пристроился к языку, он мог с удивительной легкостью импровизировать на любую тему, в том ритме, который задавал ударник. Даже сам Боб в тот момент, когда кричал с фальшивым оптимизмом: «C'est bonne! Партитур у нас нет», не мог ожидать такой шикарной ночи. Дверь, открывавшаяся и закрывавшаяся в глубине сцены, была еще одним инструментом, отвечавшим за подачу горячего воздуха. Боб закрыл глаза, чтобы выйти на последний виток «Body and Soul»,[14] а когда раскрыл, увидел, что весь зал заполнен чахоточными птицами, анакондами и веселыми крокодилами. Все они аплодировали стоя.

Руки Николаса подводили мелодию к фальшивому финалу: эти волосатые руки были двумя тарантулами, проворно сновавшими вниз и вверх по ступенькам пианино. Одни ступени были чистые, другие – грязные, почерневшие от пыли. Соседи в квартале Боливия плевать на все хотели – они не отличались избыточной вежливостью и поэтому никогда не подметали ту половину лестницы, за которую не отвечали. И снова два тарантула на ступенях пианино.

Песок шелестел на поверхности барабанов, создавая подвижные дюны. По изогнутым складкам этой бесконечной пустыни галопом летела лошадь. Вокруг ее шеи была повязана золоченая труба. А всадника нигде не видать. У него что, агорафобия?

Лошадь без всадника, всадника нет нигде.

Боб потел каждой клеточкой кожи, великолепный в своей рубашке с расстегнувшимися пуговицами – так бурно забирали воздух его легкие. Полуголый, бьющий через край. До того самого момента, когда он увидел, что его одежда вывешена на просушку на струнах контрабаса, он вообще не понимал, что охвачен галлюцинациями и совершенно не в себе.

В пансион он вернулся опустошенный. Впервые за долгое время Боб почувствовал, что вся его защита рухнула. Ему не пришло в голову ничего лучше, как позвонить Кларе. Однако, хотя телефон на ночном столике мог принимать звонки, набрать номер и кому-нибудь позвонить оказалось невозможно: аппарат был заключен в деревянный ящик, так что поднимать и вешать трубку было можно, а вот до диска с цифрами добраться не получалось. Телефон в клетке. Боб страшно разозлился и уже был готов сорвать его со стены, разломать коробку вместе с замком, но вовремя понял, что это станет поражением в квадрате, – ведь он даже не помнил номера Клары.

Боб в потемках поплелся в ванную, чтобы хоть как-то остыть. После двенадцати вырубали свет и газ и вода из крана шла ледяная. Вода в рукомойнике издавала странный шум, как будто падала на лист картона. Боб настолько изнемог, что у него не осталось сил добраться из ванной до постели. Фонарь в голове погас, как только он закрутил кран. Боб погрузился в полнейшее забытье, едва успев сорвать душевую занавеску, чтобы накрыться. На следующее утро, на рассвете, Русский обнаружил на дне рукомойника синюю чернильную струйку и правленые партитуры «Tijuana Gift Shop»,[15] «Night in Tunisia»,[16] «Lullaby of Birdland»[17] и других песен – размокшие и нечитаемые.

Чтобы разбудить Боба, Русский пустил в ванну воду. Через полчаса трубач уже был выбрит. «Жилетт» с двойным лезвием оставил порез на его щеке. Боб внимательно осмотрел шрам: он походил на перегон красной железной дороги. Надел чистую рубашку и подошел к окну.

[9] «Без инея, без инея» (англ.).

[10] Кошмарный джем-сейшн (англ.). По-английски – каламбур.

[11] Ну что ж! (фр.)

[12] «Лифт на эшафот» (1958) – фильм Луи Маля с Жанной Моро в главной роли, музыку к которому написал Майлз Дэвис.

[13] На поезде через твой лед (англ.). По-английски – каламбур, слова «eyes» и «ice» сходны по звучанию.

[14] «Тело и душа» (англ.) – популярная песня, написанная в 1930 году Эдвардом Хейманом, Робертом Сауэром, Фрэнком Эйтоном и Джоном Грином, джазовый стандарт; самое известное исполнение – оркестром под управлением Коулмена Хокинса в 1939 году.

[15] «Сувенирная лавка в Тихуане» (англ.) – композиция Чарли Мингуса с альбома «Tijuana Moods» (1957, вып. 1962).

[16] «Ночь в Тунисе» (англ.) – композиция Диззи Гиллеспи, написанная в 1942 году. Также исполнялась Чарли Паркером, Артом Блейки с Jazz Messengers и др.

[17] «Колыбельная страны птиц» (англ.) – песня Джорджа Ширинга и Джорджа Дэвида Вайса, посвященная Чарли Паркеру, по прозвищу Птаха, и нью-йоркскому джазовому клубу «Birdland», названному в его честь. Исполнялась Эллой Фицджеральд, Сарой Воэн, Биллом Хейли (твистовая версия) и др.