- Если исключить некоторую странность вашей терминологии, то я бы не стал возражать.
- Прекрасно. Итак, стоит только числу так называемых событий или опытов превысить единицу, появляется Бернулли, теорема нарастания больших чисел и теория вероятностей приводятся в действие. Но стоит тому же числу событий чуть сгорбиться, сделаться меньше единицы, и с такой же необходимостью появляются: Мюнхгаузен, контртеорема, закон несбывшихся событий и недождавшихся ожиданий, колеса вертятся в противоположную сторону - и теория невероятностей на полном ходу. Вы уронили трубку, сэр. Вот - прошу вас.
Но старый математик уже стучал своим длинным и черным ушным придатком по ручке кресла, словами по нонсенсу:
- Но учли ли вы, любезнейший мистер Мюнхгаузен, что теория вероятностей оперирует целыми числами, принимая каждое событие за единицу. Вы, как и все дилетанты, борясь за математические символы, переабстрагируете их, хотите быть математичнее математики: реальная действительность, слагающаяся из действий - моих, ваших, чьих хотите, - не знает, разумеется, событий, меньших единицы. Мы, реальные люди в реальном мире, или действуем, или не действуем, события или происходят, или не происходят. Подчеркиваю: исчисление вероятностей оперирует лишь целыми числами: единицей и кратными ей.
- В таком случае, - зачеканил Мюнхгаузен в придаток, успевший подобраться к уху собеседника, - в таком случае фактам и цифрам не по пути, им остается раскланяться и разойтись. Вы говорите: "События или происходят, или не происходят". А я утверждаю, события всегда лишь полупроисходят. Вы мне предлагаете свои целые числа. Но зачем они, эти целые числа, нецелому существу, называемому "человек"? Люди - это дроби, выдающие себя за единицы, доращивающие себя словами. Но дробь, привставшая на цыпочки, все-таки не целое число, не единица, и все поступки дроби дробны, все события в мире нецелых не целы. Целы лишь цели нецелых, которые всегда, заметьте, остаются недостигнутыми, потому что ваша теория вероятностей, бормочущая что-то о совпадении ожидаемого события с событием происшедшим, непригодна для вашего мира невероятностей, где ожидаемое никогда не наступает, где клятвы об одном, а факты о другом, где жизнь обещает начаться в вечном завтра. Математики, обозначающие осуществление через р, а неосуществление через q, разбираются в своих же знаках хуже глупой кукушки, всем и всегда предсказывающей одно лишь: q=q.
Престарелый математик, не отводя раструба от слов, давно уже сопел носом и гневно щелкал вставными челюстями:
- Но позвольте, мистер, вместе с нашими цифрами вы вышвыриваете и мир. Ни больше ни меньше. Ваша... э-э... метафизика, получи она распространение, превратилась бы в интеллектуальное бедствие. Вы зачеркиваете все цифры, кроме нуля. А я говорю: больше лояльности по отношению к бытию. Всякий джентльмен обязан признать действительность действительной, иначе он... ну, не знаю, как сказать... ведь эти стены, улицы, Лондон, земля, мир - не пепел, который я вот стряхиваю ударом пальца с сигары: это гораздо серьезнее, и я удивляюсь, сэр...
- Я тоже удивляюсь, как вы можете обвинять меня в неуважении к вашим домам и стенам: ведь только врожденная учтивость заставляет меня ходить не сквозь них, а мимо, хотя все ваши улицы для меня дороги в поле, а дворцы и храмы - трава, по которой я мог бы прошагать прямиком, если бы не уважал запрета, лондонезировавшего мир: "Традиций не рвать, идей не водить, святынь не топтать". И скажите мне, милейший мистер Доули, какой смысл безногим приторговывать у меня мои семимильные сапоги? Гораздо проще и дешевле, не двигаясь ни шагу с места, рассуждать о шагах.
На минуту беседу расклинило молчанием, потом старый профессор сказал:
- Все это не лишено занимательности. Но и только. Стены стоят, где стояли, факты - тоже. И даже пепел с моей сигары не исчез, а лежит вон тут в пепельнице. И вы нарочно, добрейший мистер Мюнхгаузен, все время оперируете широкими схемами, чтобы избежать узких и тесных, скажем так, фактов, в которые вашу теорию невероятностей никак не вдеть: для ног ихтиозавра башмачки Сандрильоны, хе-хе, согласитесь, тесноваты. Вашу теорию невероятностей, вы меня извините, строят метафоры, наша же теория вероятностей - результат обработки конкретнейшего материала. Приведите мне хоть один живой пример, и я готов буду...
- Извольте, из вашей же работы, мистер Доули. Вы пишете: "Если из ящика, в котором находятся черные и белые шары, вынуть один из них, то можно с некоторой долей вероятности предсказать, что он будет, скажем, белым, и с полной достоверностью, что он не будет красным". Но ведь мы с вами, мистер Доули, разве мы не наткнулись своими жизнями на казус, когда в ящике были лишь черные и белые, а рука истории - ко всеобщему конфузу - вытащила... красное.
- Опять метафоры, - вскинулся профессор, - но мы с вами заговорились, а время аудиенции близится. Боюсь, вы не успеете дать мне ни одного конкретного примера, ни одной невероятности, ограничившись чистой теорией таковых.
- Как знать, - привстал Мюнхгаузен вслед за расправлявшим тугие колени гостем.
Снизу, сквозь толщу стены, послышался шум поданной к крыльцу машины. Снизу же по лестнице близились шаги слуги, идущего докладывать о том, что время ехать.
- Как знать, - повторил Мюнхгаузен, вщуриваясь веселыми глазами в собеседника, - скажите, какой поступок со стороны человека, которому через двадцать минут предстоит аудиенция у короля, согласились бы вы назвать наиболее невероятным?
- Если б этот человек... - начал было Уилки Доули, но на пороге появился слуга.
- Хорошо, скажите Джонни - я сейчас. Ступайте. Я весь внимание, мистер Доули. Вы сказали: если б этот человек...
- Ну да... если б этот человек - вы говорите, конечно, о себе, мистер, - в час, скажем точнее - в минуту, назначенную для встречи с королем, повернулся бы к королю... спиной...
- Мистер Доули, - наклонился Мюнхгаузен к самому раструбу трубки, - вы даете слово джентльмена никому не говорить о той вещице, которую я выну сейчас из жилетного кармана?
- Можете быть спокойны. Ни одна душа.
Лунный камень на пальце барона нырнул внутрь жилетного кармана и тотчас же выблеснулся назад: меж указательным и большим, пододвигаясь к испуганным глазам Доули, желтел картон железнодорожного билета:
- Прошу проверить знаки: поезд в четыре девятнадцать, аудиенция в четыре двадцать. Кстати, вы лучше знаете Лондон, скажите: можно ли войти на платформу Черинг-Кросса, не повернувшись спиной к Букингемскому дворцу?
- Но ведь это же не...
- Невероятно, хотите вы сказать? О, достопочтенный мистер Доули, для осуществления еще одного плана необходима еще одна невероятность, на которую я твердо рассчитываю. Пододвиньте трубку... вот так. И заключается эта невероятность в том, что человек, давший слово, сдержит его. Не правда ли, сэр?
Такова была третья странность барона Мюнхгаузена: удалось увернуться из-под удара тяжкой лапы британского льва. От Лондона до Дувра всего ведь два часа пути. Притом человеку, проскользнувшему меж пяти лучей, трудно ли разминуться с пятью когтями?
Глава VII
БАДЕНВЕРДЕРСКИЙ ЗАТВОРНИК
В 4.22 король сморщил брови. В 4.23 придворный церемониймейстер бросился к телефону, вызванивая Бейсвотер-род: из "коттеджа сумасшедших бобов" отвечали, что барон выехал. Церемониймейстер распорядился передвинуть стрелки часов на пять минут вспять и велел раскрыть двери из внутренних апартаментов в аудиенц-зал. В 4.25 по стенам дворца зашуршало слово "шокинг". В 4.30 король гневно дернул плечом, повернулся на каблуках, а церемониймейстер, поймав взгляд монарха, заявил придворным чинам, что аудиенция отменяется.
Но было уже поздно: короля заставили ждать! Если аккуратность вежливость королей, то аккуратность по отношению к королям - священный долг. Десять веков истории ниспровергались десятью минутами: король ждал. Даже палачи, отрубавшие головы английским королям, не смели запоздать ни на секунду, и меч ударял вместе с ударом колокола на старых часах Тауэра и вдруг... какой-то заезжий болтун. Немецкий агент, тершийся среди московских большевиков... Десять веков грузно ворочались, подымая могильные камни для удара, но десять минут, свесив ноги с часовой стрелки, весело отстукивали: ждал - ждал - ждал - ждал.
Версия о похищении Мюнхгаузена на пути от коттеджа к дворцу шайкой коммунистов продержалась всего лишь несколько часов. Шофер Джонни показал, что он сам отвез барона на вокзал к поезду 4.19. В доме барона был произведен обыск, но ничего подозрительного, кроме туфли с левой ноги, разлученной со своей парой, обнаружено не было. Маститый Уилки Доули, имевший разговор с бароном за полчаса до оскорбления величества (показание прислуги), был тоже подвергнут допросу, причем вел себя как сообщник: на вопросы - знал или не знал - неизменно следовало: "Я дал слово, ни слова более", - и теория невероятностей, как бы торжествуя победу, посадила ни в чем не повинного ученого в тюрьму, где он вскоре и умер не то от старости, не то от огорчения.
Работы по возведению памятника барону Иеронимусу фон Мюнхгаузену, разумеется, были тотчас же прекращены, и посреди одной из широких лондонских площадей, окруженной кружением колес и криками автомобильных сирен, долго еще высился пустой пьедестал, напоминая кое-кому из памятливых людей рассказ Мюнхгаузена о его последнем московском дне.