— Спасибо, спасибо, пусть останется еще немного, пока я снова не привыкну к тишине…
— Сколько захотите…
— Спасибо, спасибо, еще немного. Благослови вас Господь. Хороший вы человек.
Ася
Поздняя ночь. Все спят. В доме темно. На улице дождь, буря. Слышно, как ветер стучит ставнями. Я на кухне, на мне большой фартук, занята стряпней, готовлю рыбу. Отрезаю головы, очищаю от чешуи, разрезаю белые тела, чтобы вытащить внутренности. Руки мои в крови и грязи. А рыба какая-то особенно противная, жуткая какая-то, огромная, мертвые глаза желтого цвета, зеленоватая чешуя твердая и острая, точно перья. На плите стоит кастрюля, вода уже закипает. Надо торопиться.
Кто-то сидит за моей спиной у обеденного стола, я знаю, кто это. Я медленно поворачиваюсь, в руках у меня нож, он читает газету и ест тонкий кусок хлеба, на нем военная форма, на лице черная щетина.
— Габриэль, что случилось? Где ты?
Он не поднимает глаз от газеты, переворачивает страницы.
— Но ведь война еще не кончилась. Это вы послали меня…
— Как это не кончилась? — говорю я с отчаянием. — Все кончилось, а от тебя никаких вестей. Адам ищет тебя по ночам.
— Где он ищет?
— Вот послушай…
И мы замолкаем, прислушиваемся, слышим чьи-то тяжелые шаги в комнатах, кто-то открывает шкафы, выдвигает ящики.
Габриэль иронически улыбается, лицо его как-то повзрослело, он стал более зрелым, более уверенным в себе. Он складывает газету, подходит ко мне, заглядывает в булькающую кастрюлю, прибавляет огонь.
— Что ты варишь?
— Рыбу.
— Рыбу? — удивляется он. — Рыбу?
А я вся дрожу, надеясь, что он прижмет меня к себе, обнимет.
Но он уже собирается уходить.
— Куда ты?
— Я возвращаюсь туда.
— Но ведь война кончилась… — почти кричу я.
— Как это кончилась, — он начинает злиться, — посмотри на календарь.
И правда, на стенном календаре еще только десятое октября.
— Но это ошибка, мы просто забыли оторвать, — кричу я, кидаюсь к календарю и испачканными в крови руками начинаю исступленно отрывать листок за листком, с силой мну их и зажимаю в кулаке, но он уже исчез.
Дафи
И, охваченная каким-то беспокойством, я еду в центр искать купальник на лето. В автобусе рядом со мной усаживается человек, лицо которого кажется мне знакомым. Я напрягаюсь, просто с ума схожу, но не могу припомнить, где я его видела, он словно вышел из моего сна. Огромный мужчина. На голове буйная грива волос, ему лет сорок, уткнулся в вечернюю газету. Наконец до меня дошло — это тот самый человек, который стучит по ночам на машинке, на той стороне вади. Это он, и никто другой.
Он сошел на остановке, и я за ним. Наконец-то узнаю о нем что-нибудь. Человек, стучащий на машинке, мой ночной сообщник. Одет небрежно, в потрепанных джинсах, идет не торопясь, смотрит на витрины, газета засунута в задний карман. Заходит в банк, и я за ним. Стою в сторонке и заполняю бланки всякой чепухой, вкладываю миллион и снимаю два миллиона. Подождала, пока он взял немного денег (всего двести лир), бросаю бумажки в корзину и иду за ним следом. Он заходит в канцелярский магазин, я за ним, он стоит, глаза его блестят, начинает рассматривать пачки с бумагой.
Продавщица спрашивает: «Чего тебе, девочка?» «Этот господин передо мной», — отвечаю я. Он смотрит на меня с симпатией: «Неважно, честь и слава молодому поколению». «Я не тороплюсь, — говорю я, — очередь есть очередь».
— Так что вы хотите, господин?