Как менеджер на заводе пользуется компьютерными моделями, чтобы спланировать недельный объем выпуска автомашин? Как крупная корпорация ведет бухгалтерский учет сбыта своих товаров? Учет издержек? Налогов?
Что это, самые важные вопросы, который могут стоять перед человеком? Ясное дело, нет. Мы не говорим здесь про грех и искупление. И все же я мог видеть, что бизнес-школа приоткрыла мне дверь в свой собственный, пусть даже более узкий, но увлекательный мир. Пусть вряд ли она поможет тебе спасти душу или найти смысл жизни, но бизнес-школа очень многое расскажет о том, что происходит на твоем рабочем месте, в бакалейной лавке или универмаге по соседству, помогая понять суть экономической деятельности, которая составляет огромную часть жизни большинства людей. Сейчас я видел, что за таким утверждением стоит отнюдь не мало.
Я отчетливо видел, как изменилось мое мышление, мои взгляды и я находил в этом немалое удовлетворение. Я это заработал.
Эдита, в свою очередь, перенесла не меньшие муки в осенний семестр, но, в отличие от меня, не испытывала компенсирующего чувства достижения. Почти сразу после приезда в Алабаму она поняла, что пришла в бизнес-школу, чтобы попытаться стать наравне со своими братьями: вся троица состояла из банкиров. Сейчас она записала этот свой опыт в раздел жизненных уроков, серьезно размышляла над тем, что же ей действительно хочется делать, и решила заниматься давно уже интересной ей профессией преподавателя иностранных языков (Эдита свободно владела испанским, французским и португальским). Она останется в Вашингтоне и не вернется в бизнес-школу.
Звучит парадоксально, но я ей завидовал. Потому что хоть я и смотрел — через призму расстояния от Восточного побережья — на свою стенфордскую бизнес-школу с чувством гордости, я ни в коем случае не предвкушал возвращения. Возвращения к работе. К боли. К очередному ощущению собственной тупости.
ЗИМНИЙ СЕМЕСТР
Геенна, продолжение
ДЕВЯТЬ
Увертюра зимнего семестра:
Холодно и сыро
Я вернулся. Я болен. Два этих факта идут рука об руку.
В самые первые выходные зимнего семестра и большую часть следующей недели моя температура подскочила чуть ли не к 100 градусам.[18] Вялотекущая лихорадка. Болела голова. Воспалилось горло. Слабость от глотания множества антигистаминовых пилюль.
Утешало то, что многие из однокурсников тоже приболели. В классах на первой неделе стоял звуковой фон, как в джунглях: шмыганье носом, кашель, чихание, трубное высмаркивание. На обеде в понедельник Конор вытащил из сумки зеленую баночку, открыл ее и высыпал на ладонь пять крупных таблеток цвета овсяных хлопьев. "Витамин С, — пояснил Конор. — Гриппую". В нашем доме в Портола-Вэлли один Джо оставался в добром здравии: жизнь в Нью-Джерси наградила его такой закалкой, что ни один микроб не решался напасть. Что же касается Филиппа, я как-то ночью застал его на кухне, он делал себе травяной настой для полоскания. "Олло олит", — проквакал он.
Не надо быть выпускником медвуза, чтобы понять, в чем дело. Осенний семестр износил людей. В рождественские каникулы они путешествовали, катались на лыжах, допоздна просиживали с друзьями и праздновали свою передышку в мучениях. Это все полезно для души, но вредно для иммунной системы. К началу зимнего семестра и я и мои однокурсники напоминали ходячие музеи вирусологии, нося с собой штаммы из всех тех мест, где побывали на каникулах, включая большинство регионов Соединенных Штатов и отдельных мест Европы, Латинской Америки и Азии.
Между тем, единственный вид жизнедеятельности, который поощряла калифорнийская погода, был постельный режим. Та погода, о которой я привык думать, как о типичной особенности осеннего семестра — солнце, низкая влажность, умеренная температура — исчезла, будто ее вовсе не бывало. Все первые десять дней шел дождь, если, конечно, «дождем» можно назвать воду, которую ветер заставлял лететь горизонтально. Осенью туман поднимался к десяти часам, самое позднее, к одиннадцати. Сейчас же промозглый утренний туман вообще перестал подниматься, вместо этого переходя в липкий дневной туман, потом в мокрый вечерний, а затем и в гнетущую, наводящую тоску ночную изморось. Уже не щеголявшие в шортах и теннисках студенты перемещались по кэмпусу, втянув голову в плечи, в наглухо застегнутых пуховиках, пряча руки в карманах джинсов. Впервые до меня дошел смысл фразы в одной из песен Франка Синатры, "The Lady is a Tramp", которая раньше меня всегда ставила в недоумение: "Она ненавидит Калифорнию, где холодно и сыро". Возбуждение — то самое постоянное чувство опасности, которое бизнес-школа вызывала в первом семестре, — уступило место своего рода тупой, пульсирующей боли.
Не то чтобы опасность миновала.
В конечном итоге я получил-таки удовлетворительные оценки за осенний семестр, тем самым окончательно разделавшись с одним из аспектов разворачивающейся драмы: "Отчислят ли меня за неуспеваемость?" По-видимому, нет, доказательством чему были мои отметки: «P-плюс» за "Организационную бихейвиористику" и «микро», и по «Р» за все остальное, включая «лесоводство». И все же зимний семестр ставил передо мной более глубокий вопрос. Кого — или что — сделает из меня бизнес-школа?
— Питер, будь осторожен, — подмигивая, однажды сказал Стивен, когда мы с ним сидели за эггногом[19] в рождественские каникулы. — Если вернешься, Стенфорд вполне может превратить тебя в человека, который умеет зарабатывать. Я, можно сказать, так и вижу твою карточку в выпускном альбоме: "В нем умер поэт".
Стивен подшучивал, но был прав. Горло дерет, в голове стучит тупая боль, а мне приходится сражаться с «ядреными» предметами, упорно продолжавшими вытеснять мое вербальное и интуитивное восприятие жизни набором строгих, математических методов, систематически строя во мне новое «я». Ближе к концу семестра в Стенфорд приедут вербовщики интервьюировать наш курс для летней практики в области банковского бизнеса, менеджмент-консалтинга, производства и маркетинга, давая студентам шанс, так сказать, примерить на себя совершенно новые лица, как если бы мы пробовали прицепить каучуковые носы и подбородки, отыскивая тот профиль, который нам понравится.
Вернувшись обратно, я, фигурально выражаясь, обязал себя лежать на операционном столе, позволяя профессорам фаршировать мне голову практическими примерами, формулами и толстыми, нечитабельными книгами, в то время как мои же однокурсники протягивали им скальпели и помогали накладывать швы. Я надеялся, что эта хирургия превратит меня в нового, динамичного и предприимчивого человека, способного зарабатывать крупные суммы — надеялся, что уже не буду поэтом. Но в любой операционной есть место для ошибок, даже в самых рутинных процедурах. Однако вот эта текущая операция, трансформация интеллекта и души, была чревата смертельной опасностью.
И все же трудно обращать внимание на смертельные опасности, когда у тебя голова горит, а ноги стынут. Все, что я по большей части испытывал за первую пару недель, было лихорадочным ознобом.
Случай, произошедший как-то в обеденный перерыв, иллюстрирует настроение в новый, зимний семестр. Марти, мой однокурсник, хорошо владевший восточными языками, присел ко мне за столик и начал, по своему обыкновению, по-детски хвастаться, как много он путешествовал по Китаю, упоминая Пекин, Шанхай и полудюжину прочих городов. Мне это так и показалось: детское хвастовство. "Марти, — подумал я вдруг, — брось ты это дело. Ведь ты не так уж и интересен…" Мгновением спустя я понял, что случилось нечто важное, что произошло драматическое событие, как если бы молодой супруг впервые пожаловал к завтраку, не побрившись. Романтика покинула бизнес-школу.
Признаю, что тем семестром была в нашем настроении и положительная сторона. Она позволила мне и моим однокурсникам стать более человечными.
Осенью студенты слишком много энергии отдавали на то, чтобы произвести друг на друга впечатление. Марти так и норовил завести разговор про Китай. Один из бывших врачей несколько раз появлялся на занятиях в зеленой форменной рубашке и при галстуке-шнурке, лишний раз подчеркивая и напоминая всем, что у него медицинская степень. Я лично за обедом провоцировал вопросы про Белый дом. "Какой он вообще, президент? Что это такое — писать для него речи?" Разговоры про Белый дом возвращали меня на знакомую почву, создавая комфортабельное чувство, будто я человек опытный, много знающий и повидавший. Всю осень я лез из кожи вон, чтобы не просто справиться с нагрузкой, но и убедить однокурсников, что я кое-что из себя представляю. К зимнему семестру мы стали рассматривать друг друга уже не как коллекцию ходячих автобиографий, а скорее как личности. Мне задавали все меньше вопросов про Белый дом и я от этого не страдал.
В Портола-Вэлли наш дом постепенно лишился атрибутов холостяцкого общежития и приобрел атмосферу более или менее нормального жилища. Джо, Филипп и я приклеили к холодильнику расписание, кто и когда должен выносить мусор или чистить нашу кадку раствором хлорки. Для закупки продуктов мы скидывались в складчину.
В выходные перед началом семестра вечно бережливый Джо объявил, что собрался все нужное для дома купить в «Прайс-клубе», огромном, как склад, магазине, где можно было приобрести что хочешь, от продуктов до компьютерных принтеров, и с большой скидкой. Я поехал вместе с ним. Когда мы вернулись, Филипп чуть ли не с ужасом следил, как мы вытаскиваем из машины картонки промышленных габаритов, набитые рулонами туалетной бумаги, пакетами с чипсами и индивидуально упакованными куриными грудками. Хоть он и был швейцарцем, в Филиппе текло достаточно французской крови, чтобы серьезно ценить хорошую кухню. На куриные грудки он взирал с особенной неприязнью.
— Мы все очень заняты, так? — объяснял ему Джо. — А теперь вернешься домой, цап такую вот грудку из морозилки, швырк ее в микроволновку и — раз! — через девяносто секунд все готово. А потом можешь спрыснуть ее вот этим, — и он извлек семилитровую канистру горчицы.
— Прости им, господи, они не ведают, что творят… — покачнулся Филипп.
Впервые за всю учебу в нашей компании прозвучал по-настоящему жизнерадостный смех.
ДЕСЯТЬ
Цифровая слепота
Зимний семестр делал и меня и моих однокурсников более похожими на людей, когда мы были в своем кругу, за стенами аудиторий, но зато внутри них мы стали походить на людей еще меньше. Покамест профессора читали свои лекции и рисовали на классных досках диаграммы, мы рядами сидели за столами-подковами, напоминая карикатуру на человека: стеклянные глаза, отвисшие челюсти, полная инертность.
Наша усталость, наши простуды и гриппы, вечная изморось на улице — все они определенно несли частичную ответственность за превращение интеллигентных, ясно мыслящих студентов в образчики зомбиподобных существ. Но то же самое произошло и с основными дисциплинами. Не хотелось бы лишний раз мордовать учебную программу, но всякому, кто задумывается над тем, а не пойти ли ему поучиться в бизнес-школу, следует иметь в виду, что определенная доля материала просто-напросто невероятно скучна. Из пяти предметов, бывших у меня в зимний семестр, три оказались абсолютно бесцветными.
Анализ данных касался статистики — изощренного, запутанного набора математических приемов, как именно из небольших выборок (к примеру, по данным о количестве дефектных изделий, которые машина может дать за минуту своей работы) выводить умозаключения о больших вопросах (объем дефектной продукции, которую упомянутая машина может выдать за год). Инструктором был Стен Словаки, замдекана, читавший нам компьютеры в эпоху летних лагерей и замещавший профессора Кемаля на «лесоводстве». Мне замдекана Словаки напоминал школьных учителей физкультуры. Сильные мужчины, прирожденные атлеты, любившие спорт и могущие даже после сорока или пятидесяти составить нам, тинэйджерам, конкуренцию на баскетбольной площадке или футбольном поле. Чего они не умели, так это говорить. Любая попытка объяснить правила простейшей игры, например, в вышибалы, превращала моих физруков в косноязычных, растерянно бормочущих неумех. Они могли минут по пять бессвязно лепетать, после чего, уставившись на носки своих кроссовок, бурчали: "Короче, класс, начнете играть, сами разберетесь".
[18] 18 37,7 °C. — Прим. переводчика.
[19] 19 Эггног: напиток из вина с добавлением взбитых желтков, сахара и сливок. — Прим. переводчика.