— Ничего себе! — Тон у Бэкки изменился. — Там живет одинокая женщина.
Я не хотел, чтобы Бэкки думала обо мне плохо:
— Здесь живет сестра радиста нашей базы. Он просил передать ей посылку.
В это время наверху открылась дверь, мы услышали женский голос и в ответ на него — голос Крауфа:
— В Верховном ведомстве уже есть определенное мнение на этот счет.
И тут грохнул выстрел…
…Мы сели в машину, долго ехали молча. Но все же я не выдержал:
— За что ты ее?
— Злобная, агрессивная клеветница. Словом, захотела в нынешней ситуации стать тем палачом, который получает шапку казненного.
— Неплохо… Вот, кстати, реакция на вашу деятельность, Крауф. Но что же она хотела, эта женщина?
— Грубо говоря, деньги, — резко бросила Бэкки.
— Да, — со вздохом произнес Крауф. — Деньги — это сила.
Он помолчал и вдруг, повернувшись ко мне, заговорил:
— Когда в Верховное ведомство пришло анонимное письмо с проектом нового закона, его показали министру юстиции, и тот сначала посмеялся, а потом на очередном заседании кабинета заявил, что об анонимке стоит подумать.
— Чтобы установить кровавую диктатуру? — в упор спросил я.
— Да о чем вы говорите, Алексей?! — укоризненно ответил Крауф. — Кровавая диктатура… Выборной системы Аркос не знал никогда, но наша демократия достаточно развита. Мы свободная планета, так что диктатура нам не угрожает.
— Я, конечно, не философ и не космический провидец, я просто женщина, но позвольте мне сказать, — Бэкки смотрела на нас как на демагогов. — Человека нужно воспитывать, чтобы он стал человеком. Много есть к тому способов, но они малоэффективны, иначе откуда грязь и нечисть? А вот при воспитании под страхом смерти во втором, третьем поколении мерзость выведется как чума.
Когда мы подъехали к ее дому и Крауф начал прощаться, к нам подошел молодой человек.
— Я, собственно, к вам. — Он протянул Крауфу руку. — Но я не знал, где вы живете, выяснил только, что здесь вы бываете. Поэтому пришел сюда.
— Вы что, следили за нами? — спросила Бэкки. Тот не удостоил ее ответом.
— Меня зовут Рэв Дрибл, — представился он. — Я решил войти в комиссию семнадцати. Мне слишком многое пришлось пережить, чтобы отказать себе в этом. Я надеюсь на вас. Я знаю, что личные обиды плохие советчики в деле справедливости, но у меня есть моральное право судить подлецов и негодяев.
— Кто же мог вас так обидеть? — усмехнулся Крауф.
— Это не уличный разговор, — сказала Бэкки. — К тому же я страшно голодна. Идемте.
Дрибл смутился и пошел за ними.
— Это серьезный разговор, вполне серьезный, — повторял он, снимая в прихожей пальто. — Я расскажу вам все, и вы меня поймете. Но сначала ответьте, как вы стали членом комиссии? Вы что, умнее, справедливее других? Вы что, бессребреник? — допытывался он у Крауфа.
Мы прошли в комнату. Нежданный гость заинтересовал меня.
— Может быть, бессребреник, — задумчиво ответил ему Крауф, разглядывая лисящий над тахтой фотографический портрет Бэкки. — Может быть… За работу в комиссии нам не полагается дотации. Я живу на средства, заработанные преподаванием философии в университете.
— Ага, значит, у вас общий взгляд на мир, поступки людей и поэтому?.. — не унимался Дрибл.
— Мировоззрение здесь ни при чем, и вообще, я боюсь, что не смогу ответить на ваш вопрос. Меня вызвали, и я согласился.
— Неужели вы никогда не задумывались, почему вызвали именно вас, а не вашего коллегу, недруга, приятеля? И вы просто так согласились? Вы что, безжалостны но натуре?