Петр Великий: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Отмена крепостного права в некоторых областях государства приняла вид общественного крушения. Страны, которым дано было достигнуть состояния высшей цивилизации без больших потрясений, так же как и без вмешательства извне, посредством долгой внутренней работы и мирного шествия по пути прогресса, – благословенные уголки земного шара. Победа эта была стремительной в Америке; нельзя ожидать, чтобы она совершилась безо всякого насилия в Африке или Азии.

Бесспорно, для народа сопряжено с большими неприятностями такое безудержное стремление вперед, вдогонку за более счастливыми соседями. Но также неприятно родиться кафром или полинезийцем.

Изучая последствия, какие имело для России поспешное дело Петра, талантливый писатель различает четыре дурные стороны: зло нравственное, умственное, общественное и политическое. Не будем касаться числа, но нельзя не согласиться, что, приведя в соприкосновение с примененной им быстротой старую русскую грубость со скептической развращенностью Запада, Преобразователь содействовал нарождению цинизма, одинаково отталкивающего как для русских старого закала, так и для их европейских соседей; что, угнетая своих подданных суровостью законов, навязчивостью регламентов, жестокостью наказаний, он научил их лицемерию и низости и что таким полным пренебрежением, не пощадив традиций прошлого, установлений и даже народных предубеждений, он создал настроение, может быть, давшее начало современному нигилизму. Такова сторона моральная. Следует также сознаться, что чрезмерное и поспешное развитие способностей ассимиляции с интеллектуальной точки зрения лишь подчеркнуло отсутствие в его народе оригинальности, самобытности, заложенное в него самой природой, и уничтожило в нем всякий дух инициативы; что с точки зрения общественной неизбежно поверхностный результат стремительной культуры вызвал опасный разрыв между высшими и низшими слоями общества, причем только первые прониклись идеями и нравами Запада, а последние для них остались непроницаемыми; что, наконец, с точки зрения политической крутое введение иноземных форм правления не позволило организации, таким образом навязанной стране, приспособиться к ее природным склонностям и стремлениям. Признаем все это и еще многое другое. Признаем вместе с Кюстином, имевшим в этом отношении редкую удачу сойтись во мнении с русским писателем, отказавшимся впоследствии от своего первоначального оптимизма, – поэтом и историком Сумароковым, что превратить «людей ненапудренных в животных, обсыпанных мукой» или «медведей в обезьян» не было особенно блестящей победой. Признаем с Левеком, что желание согласовать прогресс промышленный, торговый и умственный с расширением прав крепостничества было мыслью неудачной. «К науке добираются ползком, – сказал также Джозеф де Местр, – но не летят». Допустим и это. «Нума, – говорит он далее, – никогда не думал обрезать тоги римлян, и забота о поднятии нравственного уровня народа, не оказывая ему уважения, – бессмыслица и худшее из заблуждений». Нельзя с этим не согласиться. Даже сам Костомаров, при всем своем энтузиазме, признает, что средства, к каким прибегал народный герой, чтобы осуществить свою реформу, – кнут, топор, вырывание ноздрей, – были не особенно удачно избраны для пробуждения в умах и сердцах его мыслей и чувств, необходимых для того, чтобы дело его могло привиться в России: гражданского мужества, чести, сознания долга. И мы против Петра вместе с Костомаровым.

Но, в общем, не сводятся ли все эти возражения к признанию, что лучше было бы, если бы Россия не подверглась в XIII столетии татарскому нашествию и имела бы возможность на свободе цивилизоваться сообразно своим вкусам и наклонностям в течение следующих веков?

Что касается «семян самобытной культуры», оставленных реформой Петра, – по мнению его хулителей, в полном пренебрежении и даже уничтоженных, – о них может быть столько же речи, как о русском искусстве в архитектурных памятниках Кремля. Спор между археологами и эстетиками наталкивается на трудность определить в этих памятниках оригинальные черты архитектуры или орнаментации, за исключением заимствований в более или менее измененном виде из искусства византийского или римского, древнегреческого, немецкого Средневековья или итальянского Возрождения. Одним словом, нам не кажется, чтобы Преобразователем была допущена значительная потеря действительно драгоценных материалов. Один из историков вменяет Петру в вину отказ от административной автономии – Ордын-Нащокин. И кроме того, как обвинять Петра в том, что он отказался от этого наследия недавнего прошлого? Ведь он с самого начала сделал его краеугольным камнем воздвигаемого им здания. Конечно, он не взял у него всего того, что желательно было бы взять. Имел ли он шансы на успех? Пример Нащокина не указывает на это. От чего же существенного отрекся еще Петр или что существенное он уничтожил? Он не коснулся самодержавия, а только одел по-европейски своих чиновников. Ту цену, в которую обошлись реформы Петра России, также преувеличивают. Обошлись они ей дорого, это правда. В стране, где средняя заработная плата не превышала четырех копеек в день, или, скажем, 12 рублей в год, население вдруг увидело себя вынужденным с введением реформ платить ежегодный налог по одному рублю с человека… И эта тяжесть была еще наименьшей среди всех остальных. В 1708 году работы, предпринятые в Петербурге, потребовали 40 000 человек рабочих, которые, видимо, все, или почти все, погибли при постройке города. Так что в следующем году пришлось набрать такое же число рабочих. В 1710 году понадобилось только 3000 человек; но зато в 1711 году понадобилось сначала 6000, потом 40 000 человек, еще столько же потребовалось в 1713 году. Эти рабочие, прежде чем погибнуть в смертоносных болотах, окружавших новую столицу, получали по полтиннику в месяц заработной платы и жили на счет населения, одни нищенствуя, другие занимаясь грабежами. В то же время армия, в свою очередь, поглощала человеческие жизни. В 1701 году несостоятельные должники были объявлены рекрутами, поступающими в распоряжение офицеров, заведующих набором. Кредиторы теряли деньги, но государство приобретало солдат. В 1703 году чиновники и купцы обязаны были выставить каждого пятого человека из своих крепостных. В 1705 году, в январе происходил рекрутский набор в двадцати местах, новый в феврале, еще раз в декабре и, кроме того, набор драгун среди родственников чиновников канцелярии. Одним словом, увеличение податей втрое соответствовало во время великого царствования уменьшению народонаселения до двадцати на сто, не считая ужасных жертв, принесенных цивилизации в тюрьмах и застенках Преображенского, на Красной площади Москвы, в казематах Петропавловской крепости.

Но Россия, в общем, все заплатила, и, принимая во внимание достигнутые результаты, кто из русских теперь пожелал бы уничтожить сделку, кровавый договор, заключенный его предками с их грозным деспотом? Россия уплатила и не обеднела по переписи 1725 года. Наследники великого расточителя в течение сорока лет, до восшествия на престол Екатерины II, жили за счет наследия Петра Великого, а вдова Петра III, воспользовавшись остатком, как известно, не ударила перед Европой лицом в грязь.

Мы должны признать также, – и изо всех критик, порицающих творение Петра, этот взгляд нам кажется наиболее веским, – что творение это основалось на точке зрения исключительно утилитарной, пренебрегающей остальными, наиболее благородными элементами культуры и цивилизации. Россия Петра Великого – лагерь, фабрика. У нее нет ни очага искусств и наук, ни очага тепла, откуда вместе с благородными тружениками науки, блестящими ревнителями искусств сиял бы над миром свет великодушных идей, составляющих высшую и лучшую славу других исторических стран. Нам кажется, что славянофильский пессимизм исходит именно из этого соображения, явившегося уже в 1761 году у Бецкого, артистического сподвижника Екатерины, и взвешенного затем Щербатовым. Петр превратил русских в народ чиновников, рабочих или солдат, но не в народ мыслителей и художников. Практичный, положительный, не признававший никаких возвышенных стремлений, он научил или старался научить пользованию усовершенствованным оружием, чтению, счету, но не благородным порывам ума и сердца, преследованию гуманитарного идеала, культу прекрасного, а также доброты и жалости. Может быть, если хорошенько вдуматься, обстоятельство покажется естественным и, следовательно, заслуживающим оправдания. Условия исторические, географические и климатические, нами уже указанные и сопряженные с возникновением и развитием России, обратили ее существование в постоянную войну. Без естественных границ, под неблагодарным небом она находилась и теперь находится в борьбе с особой коалицией враждебных элементов, с людьми и обстоятельствами – с соседями и с самой природой. В ней развился инстинкт самосохранения, наиболее несложный из всех инстинктов; материальные заботы получили легко объяснимое преобладание. Наклонности к лени тела и оцепенению души здесь сочетались с резким пробуждением страстного стремления к борьбе под влиянием долгих периодов вынужденного бездействия. Вот горн, из которого вышли Петр и его творение. Он был великим идеалистом по-своему, подчинив все представлению, мечте о России, способной не только защитить и расширить свои материальные владения, но и со временем воспользоваться умственным наследием Греции и Италии. То была лишь мечта. Действительность ее сейчас же опровергла и вернула в первобытный горн – к борьбе за существование, и он остался борцом, невольно занятым прежде всего заботой о развитии у себя и у своего народа мускулов и орудий для работы и борьбы.

Может ли быть разбит этот горн? Предсказатели наиболее прозорливые потерпели слишком большую неудачу в прорицании судеб великого государства, чтобы у нас могло явиться желание следовать по их стопам. Европа пока не республика и не достояние казаков. Прежде чем она сделается таковой, Россия, может быть, осуществит завет своего творца, заимствовав у Запада его истинные, неразрушенные элементы могущества и величия.