В это время около них остановился на коне князь Курбский.
– Стой, князь! – крикнул Курбский. – Зачем бряцаешь? – спросил он.
Телятьев рассказал князю Курбскому, какое оскорбление нанес этот холоп ему, воеводе и князю Телятьеву.
– Кто разбил избу ту?
Пушкари указали на Андрея.
– Чего ради ты ослушался князя?
– Негоже то ядро. Рябое оно, худо слито. Воевода кладет его в мортиру. Воспротивился я, чтоб не сгубить пушку, да и людям смертоубийства не учинить.
– Бери ядро... пойдем к царю. Да и ты, князь, пожалуй к государю. Спор ваш мне люб и требует доброго прилежания, чтобы рассудить его. И к поучению сие полезно.
Курбский медленно поехал вперед. Телятьев за ним. Позади их с ядром деловито шагал Андрей, сердито посматривал на толпу ратников, разинувших от любопытства и удивления рты.
Прежде чем допустит боярина и пушкаря на царский помост, Курбский испросил на то разрешения у царя. Получив его, он ввел на помост князя Телятьева и затем Андрейку, который, увидев царя, опустился на колени.
– Поднимись! – ласково кивнул ему царь.
Курбский доложил Ивану, как все было.
– Слушаю тебя, – обратившись к парню, произнес царь.
– Взгляни, пресветлый государь! – Андрейка показал ядро. – Негладкое литье, морщина! Годно ли оно для наряженья? Коли ядро не совершенно круглое, пушку в дуле разрывает.
Царь Иван нахмурился.
– Что скажешь ты, боярин? – спросил он Телятьева.
– Видел и я то ядро, но не нахожу к тому причин, чтоб не стрелять им.
Насмешливая улыбка скользнула по лицу царя.
– Суждение твое, Кирилл Максимович, мудрее суждения пушкаря, на то ты и воевода. Покажи нам пример, как без болезни тем ядром палить... Клади его в пушку своими руками, а мы посмотрим. Иди! – И, обратившись к Курбскому сказал: – Проводи!
Телятьев побледнел, но, поклонившись царю, гордой поступью сошел с помоста, сел на коня и поехал рысью к своим турам, провожаемый недобрым взглядом царя. Только два дня тому назад царю донесли о хуле, которую произнес Телятьев у князя Владимира, негодуя на государя.
Андрею было приказано остаться на помосте.
– Государь, – молвил, кланяясь до земли, парень, – не мочно то, да и наряда жаль. Мортира та новая, и твое имя царское на ней чеканено.
Иван Васильевич рассмеялся:
– А боярина тебе, Телятьева, не жаль? Мортира люба тебе, а князь?
Что ответить? Андрей не знал. Покраснел.
Царь стал серьезен, отвернулся. Выстрелы следовали один за другим. Иногда раздавался залп сразу десятка пушек. Дрожь пробирала кое-кого из бояр от этой пальбы. Андрейка видел, что царь с большим вниманием любуется происходящим разгромом ледяных изб. И это было приятно Андрею. Стало быть, царь Иван понимает его, пушкаря, который тоже любит стрельбу и старается быть лучшим из пушкарей и мастеров. Да! Мортиру жалко, а неразумного боярина не жаль! Бог с ним! Бояр много, а пушек – ой, как мало!
Курбский вернулся к царю с донесением: пушку разорвало, а князя Телятьева шибко ударило. Унесли его и положили в шатер. Царь повернул голову в сторону Андрейки. Несколько минут испытующе смотрел ему в лицо, а потом спросил с плохо скрываемой улыбкой:
– Кого же тебя жаль: князя или пушку?
Андрейка теперь не мог кривить душой. Его сердце наполнилось злобой к Телятьеву.
– Пушку! – не задумываясь, ответил он. Царь расхохотался. Князь Курбский сердито покосился на парня.