Шум и вопли на улице приблизились, потом стали уходить. Когда стало уже почти тихо, раздались гулкие уверенные шаги и в дверях вырос эсэсовский офицер в черной шинели.
Миг он стоял на пороге.
Кто-то охнул.
Офицер холодно оглядел комнату. Потом, шагая четко и бездушно, подошел к пустой стойке, повернулся и еще раз стал осматривать все столики.
А у двери стали два автоматчика без лиц — только с касками, где был нарисован череп с костями.
Напряжение в комнате сделалось совсем ужасным.
И вдруг Стась почувствовал такую жалость к несчастным старикам и такую ненависть к тому, что готовилось произойти здесь, что, сам не сознавая этого, вскочил.
— Люди! — закричал он. — Люди, что вы делаете? Опомнитесь! Ведь я же могу летать! Человек может летать! Смотрите!
Он подпрыгнул, повис в воздухе, повисел две секунды и стал на пол.
— Подумайте! Ведь вы же все люди. Что вы делаете?
Все молчали.
Безликие маски солдат и офицера на миг сделались человеческими лицами.
— Ну, смотрите! — крикнул Стась.
Он еще раз поднялся в воздух, над столами перелетел к стойке и опустился возле офицера.
Тот отшатнулся, потом, показывая на юношу, закричал:
— Взять!
И стал вырывать парабеллум из кобуры.
Солдаты, расшвыривая столы, бросились к Стасю.
Секунду он смотрел, как они приближаются, сознание опасности защемило его сердце, потом тоска овладела им — он чувствовал, что той давней чудесной силы в нем совсем мало. Что ему не удастся бежать.
К счастью, у дверей никого не было Неловко, как птица в тесной клетке, он подскочил, ударился о потолок, вытирая спиной побелку, скользнул к выходу, упал на четвереньки, вскочил и побежал по улице.
Сзади раздались выстрелы, крики. Цепь солдат с автоматами перегораживала ему дорогу, они расставили руки. Он опять подпрыгнул, из последних сил перелетел эту цепь, увидев на миг под собой удивленные физиономии и разинутые рты.
Он повернул куда-то за угол, еще раз за угол, бросился в подворотню, пробежал двор. Каменный забор преграждал ему путь, он перескочил его, попал в другой двор и выбежал на улицу.
Было тихо. Погоня отстала.
Стась огляделся. В глаза ему бросилась табличка над воротами: “Улица Милы”. Он вспомнил, что много раз бывал здесь до войны, навещая старого учителя гимназии Фриденберга.
Странным и каким-то нереальным был этот разговор.
— Пан учитель, — сказал Стась, — я могу летать. Это удивительно, но это так. Это было со мной до сентября, и теперь этот дар вернулся. Хотите, я покажу вам?
— Нет-нет. — Старик протянул руки. — Я верю тебе. Мне не нужно доказательств. Я сам считал, что это когда-нибудь будет…
Они разговаривали в маленькой каморке.
Когда Стась разыскал квартиру Фриденберга, он не узнал знакомых комнат. Гетто было перенаселено. Там, где раньше жили одна или две семьи, теперь теснилось по сорок — пятьдесят человек. И тут тоже на полу под тряпьем повсюду лежали люди. Чей-то голос в темноте направил Стася дальше, в другую комнату, потом в третью, и лишь в самой последней, которая прежде была кладовкой, юноша нашел своего старого преподавателя.
Они зажгли коптилку. В ее тусклом свете старик казался еще больше, чем раньше, похожим на пророка. Его исхудавшие щеки глубоко запали, выпуклый лысый лоб стал еще больше, давно не стриженная борода разметалась по груди.