– Позвольте, граф, – твердо проговорил он, с грохотом отодвигаясь от стола вместе с тяжелым креслом, – я чистокровный немец! Мои предки переехали из Вестфалии на остров Эзель в шестнадцатом веке…
– Поздно переехали! – сердито перебил его Бредероде. – Для таких, как вы, верно служивших «эзелю»[12] Николаю второму и сражавшихся за него с германским отечеством, наши требования повышены. И, хотя бы ваши предки функционировали, как, например, мои, при Оттоне Великом, для вас все-таки возможны лишь два выхода: либо Карбышев должен быть нашим, либо… пеняйте на себя. Веревка плачет!..
Больше Дрейлинг уже не спорил и даже не поднимал ни глаз, ни головы. С каждой минутой положение становилось яснее. Карбышев переводится из Замостья в Хамельбургский лагерь для военнопленных. Дрейлинг назначается комендантом этого лагеря. – Хамельбург – центр обработки и отбора пленных, – говорил Бредероде, – именно там путем настойчивой и умелой агитации в среду этих людей вносится рознь; все колеблющиеся, нетвердые, малодушные элементы превращаются в материал, пригодный для использования в наших руках. Здесь оттачивается оружие нашей партийной пропаганды, устанавливаются и проверяются методы этой работы. Рейхсфюрер СС[13] находит, что теперешний комендант Хамельбурга полковник Пелит так же малопригоден для выполнения этих обязанностей, как задница для стрельбы в цель. Гуманизм или слюнтяйство – какая разница? Невозможно допустить, чтобы Карбышев сел на толстую шею этого дурака. Даже самый гладкий кегельбанныи шар не заменяет в таких случаях головы. Будем надеяться на вас. Вы знаете русских – это должно помочь вам…
«Опять – как с Брестом!» – в отчаянии подумал Дрейлинг.
– Сопротивляющихся – на тот свет. Средства поощрения? Хлеб, масло, яйца и желудевый кофе…
Бредероде поджал тонкие, злые губы. Его рука быстро прошлась по ровным зачесам прямых светлых волос.
– Итак, господин фон Дрейлинг: langsam, aber deutlich.[14]
Хамельбургский лагерь для военнопленных лежал в глубокой долине реки Заале и был со всех сторон окружен бесконечными заборами из колючей проволоки с несметным числом караульных постов. Часовые в длинных шинелях неподвижно торчали у ворот лагеря, когда конвой с автоматами наперевес сдавал Карбышева здешней администрации.
– Здравствуйте, господин генерал, – вежливо приветствовал его по-русски лагерэль-тесте,[15] – принимаем вас как почетного гостя!
От этой вежливости что-то заскребло у Карбышева под сердцем.
– Вы русский? – спросил он.
– Более или менее, – сказал лагерэльтесте, слюняво улыбаясь и отводя глаза, – но закон есть закон. А потому пожалуйте за мной.
Карбышев шел за ним между окнами бараков, где содержались пленные. Некоторые окна были открыты. Из них смотрели бледные лица, изуродованные тупым любопытством. Вот и плац. Лагерэльтесте остановился. К Карбышеву подошел офицер.
– Развяжите ваш мешок.
Из окон бараков, окружавших плац, продолжали смотреть бледные любопытные лица. «А ведь и здесь, вероятно, есть такие, которые меня знают, – подумал Карбышев, – одни – лично, другие – по книгам».
– Развязывайте…
– Не буду, – коротко сказал Карбышев.
– Что? – изумился офицер. – Почему не будете?
– Это нужно не мне, а вам. Развязывайте сами.
Люди в окнах зашевелились, их головы закивали, тупое выражение исчезло с лиц, и глухая волна оживленного говора вылилась из бараков на плац. Офицер выругался сквозь зубы. Ефрейтор бросился к мешку, раскрыл его и высыпал на землю содержимое. Это называлось – обыск. Затем тот же ефрейтор кисточкой нанес на левый борт рваной темно-зеленой куртки, в которую был одет Карбышев, его здешний, хамельбургский, номер.
– В карантин! – приказал офицер.
Голый человек с шарфом на шее и в резиновых калошах, чрезвычайно похожий на скелет, туго обтянутый мешковиной, принес и поставил перед Карбышевым жестяной поднос с кружкой черного кофе, куриным яйцом и двумя объемистыми ломтями серого хлеба под настоящим сливочным маслом.
– Что это?
– Завтрак генералу, – ответил карантинный уборщик по-немецки.
Как и все недавно перенесшие сыпной тиф, Карбышев постоянно хотел есть. При виде завтрака что-то завозилось, громко перекатываясь, в его поджаром животе, до боли сладко засосало под ложечкой, наполнило рот слюной и запрыгало в тумане перед глазами. Наступил момент жестокого соблазна. Странная роскошь угощения – куриное яйцо! – наводила на тревожные, горькие мысли. Почему? Дневная порция хлеба в лагерях – Карбышев хорошо знал это – буханка на шестерых. Хлеб – на треть из опилок. Маргарин и масло – не одно и то же. Откуда же такая благодать на этом жестяном блюде?
– Генералу, – повторил голый.
Нет, конечно, дело не в этом. Генералы голодают в лагерях совершенно так же, как и солдаты.
– Я не буду завтракать, – сказал Карбышев уборщику.
– О! – удивился скелет. – Я понимаю: вы хотите кушать не иначе, как все. А я бы… я бы все это съел, съел, съел!
Он по-волчьи стукнул зубами и коротко засмеялся. Живая, острая дрожь свирепого голода проскочила по его голой коже. И Карбышев ощутил точно такую же дрожь в себе. Да, они оба были голодны до судорог в желудке. И оба не решались прикоснуться к этой еде.
[12] Der Esel (нем.). – осел.
[13] Г. Гиммлер.
[14] Медленно, но верно (нем.)
[15] Лагерный старшина (нем.). Должность лагерного самоуправления.