— Ну что ж, экипажу, по-моему, пора готовиться. Научным руководителем назначаю вас, Георгий Михайлович. А ответственным за снаряжение и старт будет… — он поискал глазами Стрекалиса, — Марк Исаевич, не возражаете?
«Мудрец!» — чуть не вскрикнул я, изумленный директорским решением. Из недруга Марк Исаевич теперь превращался в приверженца. Недоброжелатель становился союзником.
Училищный комэск майор Золотарь был не только грозой нашего существования. Он вбивал в наши головы непреложные истины, правильность которых была проверена на практике.
«Ты не можешь чувствовать себя в безопасности, если в аэроплане ослабла хоть одна гайка», — говаривал он.
Радея о надежности аэростата, мы тем не менее стали «подвинчивать гайки» в расшатавшихся знаниях. Пришлось восстанавливать некоторые положения из дисциплин, связанных с теорией полета, устройством приборов, техникой ориентировки в облачности, практической и астронавигационной прокладкой пути, радиосвязью.
«Летать без радио в облаках — все равно что гнать ночью машину с потушенными фарами», — учил комэск.
В комплект радиообеспечения входили радиоприемник, передатчик с микрофонной и телеграфной связью, радиокомпас. Мы должны были настраиваться на сигналы авиамаяков, запрашивать пеленги, получать от метеостанций сведения о погоде по маршруту, о направлении и скорости ветра на высотах, вести двухсторонние переговоры с главной станцией слежения.
Тут не замедлили сказаться результаты нашей жарко вспыхнувшей дружбы со Стрекалисом. Не мешайте людям быть добрыми! Вот еще одно подтверждение. Мы раз—два попили чайку с Марком Исаевичем, помирили с Митькой, признали его многомудрый опыт — и он не только раздобыл для нас новенькую портативную радиостанцию, но и учредил должность специального радиста, который должен был работать только с нами. Получив свои частоты и позывные, я теперь мог шлифовать свое умение на практике. По составленному Артуром списку Стрекалис достал все — сублимированные продукты, маски, комбинезоны на меху, спальные мешки, ружья «Барс», парашюты, унты, аптечку. Более того, он раздобыл канистру превосходного кагора. Это вино, смешанное с горячим чаем, прибавляло бодрости, снимало сонливость и усталость. Он же договорился с соседней воинской частью о помощи на старте.
Прошло лето, настала осень. Нас с Сенечкой откомандировали в НИИ гражданской авиации прослушать курс лекций по правилам полета, штурманскому делу и радиосвязи.
Когда через месяц мы вернулись в обсерваторию, Арик обрадовал новостью.
— Ну, академики, вылет разрешен. Надо ждать устойчивого фронта и оптимального ветра.
Теперь можно было приступать к окончательным расчетам. Гондолу мы поставили на тележку и загрузили ее всем, что нужно. При этом каждую вещь взвесили. Еще надо прибавить «живой вес» экипажа в теплой одежде, а также Митьки… Пес грозил доставить немало хлопот. Ну как, к примеру, он будет дышать на большой высоте?
— Возьму намордник и сделаю ему кислородную маску, — пообещал Сенечка.
— А если нам придется прыгать, может, заодно и парашют приспособишь? — прищурился Артур.
— Я его с собой захвачу вместе с рюкзаком.
Сенечке и мне очень хотелось взять с собой Митьку. Нам казалось, что участие в экспедиции четвероногого животного поддержит некую незыблемую традицию дальних путешествий. Присутствие Монморанси в значительной степени скрасило известное плавание по Темзе. К тому же Митька казался теперь нам красавцем в сравнении с фокстерьером Джерома.
Пес вертелся около нас, догадываясь, что речь идет о нем.
— А как он будет пить чай с кагором? — не унимался Артур.
— Вообще предлагаю чай пить отдельно, а кагор — когда приземлимся.
В конце концов решили пса взвесить. Если потянет больше двадцати килограммов — в полет не брать. Митька, словно поняв, выскочил из эллинга и в кустах опростался… Потянул на девятнадцать четыреста.
— Ладно, — махнул рукой Артур. — Его же сородичи первыми побывали в космосе.
Холодный октябрьский фронт медленно тянулся со стороны Скандинавии, предвещая затяжные дожди, обледенение, нелетную погоду. Вчера он достиг Ленинграда. Завтра мог скатиться к нам. В это время Морозейкин и получил разрешение на полет. Весь день мы размещали метеорологические приборы. Устанавливали громоотвод и барограф, который вместе с бортжурналом должен был регистрировать все изменения в полете. Ночью прибыла вызванная Стрекалисом воинская команда.
На поле перед эллингом солдаты разостлали брезентовые полотнища, на них положили оболочку. По шлангам из баллонов пошел газ. Поначалу оболочка будто и не думала надуваться. Лишь пузыри волнами прокатывались под серебристой тканью. Но постепенно начал расти холм. Солдаты взялись за поясные веревки, продетые через петли и пропущенные по верхней части оболочки.
Гора вздымалась, превращаясь в исполинский гриб.
— На поясных, плавно сдавай! — покрикивал Марк Исаевич, теперь уже начальник старта.
Солдаты понемногу отпускали поясные веревки, оболочка поднималась выше и выше. Наконец гриб превратился в гигантскую грушу. Мы вывезли из эллинга тележку с гондолой, прикрепили корзину к подвесному обручу. Артур развесил свои последние приборы — анероид, ртутный барометр, радиационный термометр… Мне надо было позаботиться об антенне для рации и пеленгаторе, выполненном в виде хвостового оперения ракеты из прессованного картона с медной стружкой.
Начало светать. Мы надели меховые комбинезоны, унты, шлемы. Проверили содержимое карманов. Для индивидуального пользования у каждого был фонарик, нож, небольшой, но калорийный запас еды.
Солдаты помогли пристегнуть парашюты. По лесенке мы поднялись в гондолу. Здесь едва хватало места, чтобы стоять не толкаясь. В корзину было втиснуто великое множество вещей: термосы, приборы, запасная одежда, фотоаппаратура, картонные коробки с провизией.
Плотный осадок самого обыкновенного страха, наверное, чувствовал каждый из нас. Мы старались не думать о нем, но совсем отделаться от него не могли. Мы не знали, куда нас вынесет, выдержат ли стропы и гондола, не пропадем ли в облаках, шквалах и внезапных нисходящих потоках, удачной ли будет посадка. Доверившись, так сказать, широким объятиям воздушного океана, мы уже не управляли своей судьбой.
Стрекалис доложил Морозейкину о готовности к полету.