Под утро обнаружилось, что он проиграл Кумилкину, если считать в долларовом эквиваленте (ибо для простоты к концу начали ставить именно доллары, хоть их и не было), тысячу тридцать четыре с копейками. С центами то есть.
Мелочь Кумилкин великодушно простил, а тысячу потребовал отдать завтра же.
— И попробуй только сказать, что ничего не помнишь!
Татьяна ждала Гошу и нервничала: ей на работу идти в магазин, а его все нет.
И вот явился: пьяный и наглый.
— Привет. Извини, я немного… Бывает. Ты слушай. Дело есть. Долг чести — тысяча. Кумилкину проиграл.
— Не дам!
— Верну, радость моя! — сфамильярничал Гоша.
— Отстань от мамки! — послышался грозный голос.
Гоша удивленно повернулся.
Костя стоял в двери комнаты, расставив ноги. Из-за него выглядывал заспанный Толик.
— Ты чего, штырь? — удивился Гоша. — Ты иди обратно спать, пока я добрый! А то дам щелчка — и будет во лбу дырка.
Гоша поднял руку, чтобы дать Косте щелчка. Не для того, конечно, чтобы сделать дырку, а так, шутливо.
Но Костя шутки не понял. Дернул за руку, сам изогнулся, скакнул под Гошу, и вот Гоша лежит на полу, а Костя стоит над ним.
— Ты чего сделал, малолетний? — растерянно спросил Гоша, с трудом поднимаясь на пьяные ноги.
— Прием применил.
— Какой прием?
— Ты сам научил.
— Не он, а Гоша, — поправил Толик.
— Это тоже Гоша, — сказал Костя.
— Это другой, — не согласился Толик.
— Ладно, спите дальше! — прикрикнула на них Татьяна.
И, подумав, сказала:
— Хорошо, тысячу я тебе дам. Я тебе и остальные дам… — она запнулась. — Нет, не так.
Она села к столу, вырвала листок из тетради и написала: “Я Татьяна Викторовна Лаврина обязуюсь вернуть “Гоше” (поставила почему-то кавычки), когда он вернется в память то что у него было а до этого храню на сохранении”. Подумала и добавила: “Как в банке”. Поставила число и подпись. И подала Гоше:
— На, спрячь. И уходи.
Гоша прочел, ничего не понял.
— А что было-то?
— Неважно.
— Но тысячу дашь?