Записки натуралиста: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Как оказалось позднее, под опекой матери Павлика, Юлии Павловны, в ее совсем не просторной квартире, безмятежно проживали три спасенные ею собаки. Одну из них звали Тата, другого пса — Кузя, третью — Текеч. И хотя все собаки жили под одним кровом и пользовались защитой одной хозяйки, жизнь их протекала по-разному. Большую часть дня и ночи Тата спала на кушетке в комнате Юлии Павловны. Кузина жизнь проходила в темном проходном коридоре, а Текеч жил на балконе. Днем, когда солнце поднималось над снеговыми вершинами гор, застекленный балкон прогревался. Однако ночью, уже в октябре, на балконе царила настоящая стужа. При дыхании клубился пар, леденели окна, в ведрах замерзала вода.

Интересно, что размещение собак на горной станции отнюдь не зависело от Юлии Павловны. Не считаясь с теснотой и явными неудобствами, она охотно поместила бы всех четвероногих питомцев в своей маленькой комнате. Но собаки и без хозяйки сами распределили между собой жилую площадь. Издавна занимая кушетку, вздорная и ревнивая Тата не подпускала Кузю к Юлии Павловне и бросалась на него, как только он появлялся в дверях комнаты. Здоровенный, но миролюбивый пес Кузя избегал ссоры и устроился в коридоре. Здесь он привык получать пищу и укладывался спать, загромождая своим большим телом выход наружу. Ну, а Текеч? Больше всего на свете он любил свежий воздух, кое-как примирился с крышей над головой, но совершенно не мог выносить атмосферу утепленного помещения. Холодный балкон оказался для него самым подходящим местом на станции.

До того как попасть к Юлии Павловне, жизнь каждой из этих собак проходила по-разному. Быть может, отчасти поэтому они отличались одна от другой не только своим внешним видом, но и нравом. Сейчас мне и хочется кратко рассказать об этих четвероногих друзьях человека.

Тата — неказистая маленькая собачонка неопределенной породы. Возвращаясь с экскурсии, я всегда встречал эту собаку в комнате Юлии Павловны. Когда я обедал или вечерами приводил в порядок собранные за день коллекции и писал свой дневник, она неизменно спала или, сидя, дремала на кушетке своей хозяйки. «И дремлет, качаясь, и слышать не может, глаза застилает туман», — обязательно вспомнишь стихи, как только взглянешь на сонную собачонку. Темная ее шерсть неопределенной окраски не успела вылинять окончательно. Не отросшая короткая шерсть покрывала переднюю половину тела животного, а на задней висела клочьями. Кончики небольших торчащих ушей, выдавая дворнягу, безнадежно повисли вниз. Не помню точно, как выглядел хвост. Кажется, в виде обрубка хвост сохранился только наполовину. Одним словом, уже с первого взгляда внешность собаки производила невыгодное впечатление. Что и говорить, неказистая собачонка. Это впечатление усугублялось еще недовольным видом и вздорным нравом. Избалованная собака нежилась на кушетке, с кряхтением поворачиваясь с боку на бок, и глухо рычала, когда мимо дверей комнаты проходил коридорный Кузя. Ну и Тата! Ох и Таточка!..

Но вскоре я обратил внимание на глаза избалованной собачонки: они подкупали своей смышленостью. Выпуклые и блестящие, они незаметно следили за всем, что происходило в коридоре и комнате. Вот Татка, не отрывая головы от кушетки, поворачивает морду к двери, и ее взгляд выражает недовольство и явное пренебрежение. И хотя я не смотрю, кто именно входит в комнату, но и без этого, по выражению собачьих глаз, вижу, что пришел сын Юлии Павловны — Павлик. Он бесцеремонно обращается с избалованной Таткой, часто мнет ее, не давая покоя, и сейчас она недовольна его появлением. Но вдруг в одно мгновение выражение выпуклых глаз собаки меняется. Теперь они выражают не досаду, а беспредельную преданность. И сразу становится ясно, что в комнату входит хозяйка.

К смешной, неказистой дворняжке с выпуклыми глазами и лучистым взором, естественно, возникает симпатия.

— Татка, не пора ли тебе прекратить спанье! Хочешь «ключик»? — бросаю ей на кушетку конфету.

Она, не жуя, как-то брезгливо глотает лакомство и исподлобья смотрит отнюдь не ласковым взглядом.

— Давай познакомимся. Можно тебя погладить? — издали протягиваю к ней руку. Но собака морщит губу, показывая острые зубы. — Нельзя, значит? Ну и не надо. Противная ты дворняга, подальше от такой собачонки.

Несколько лет назад Юлия Павловна подобрала брошенную всеми дворнягу где-то на улице селения Покровки. И бездомной собаке улыбнулось счастье. Правда, жизнь редко течет совершенно спокойно и гладко. Как-то Татка попала в капкан, поставленный на лисицу, и чуть не замерзла; после этого долго болела нога. Были и другие невзгоды. Но теперь все это далеко позади, и жизнь Татки течет без зазоринки. «Не родись богатым, не родись красивым, а родись счастливым». Эта поговорка вполне подходит к моей новой знакомой — неказистой, но в общем незаурядной дворняге Татке.

Иначе сложилась жизнь у незадачливого коридорного пса Кузи. Не так давно породистого красивого щенка желто-пегого сеттера Кузю привезли на высокогорную станцию. Но, к сожалению, никто не заинтересовался его охотничьими качествами и способностями, а вскоре он совсем лишился хозяина и стал никому не нужен. Много невзгод вынес пес за свою короткую жизнь. После чьей-то неудачной попытки застрелить обездоленную собаку тяжело израненный дробью Кузя попал под надежное покровительство Юлии Павловны и, как мы уже знаем, поселился в коридоре. Само собой разумеется, пережитые невзгоды не прошли бесследно. Больше всего на свете Кузя стал бояться ружья, выстрела и постепенно потерял прирожденное влечение к ружейной охоте. Однако время от времени он все же проявлял интерес к птицам.

На краю усадьбы станции, искрясь и журча, текла горная речка. На ней постоянно держались некрупные, но заметные темные и белобрюхие птички — оляпки. Часто махая короткими крыльями и подавая голос, они низко перелетали с места на место, порой бросались в воду, чтобы спустя секунду-другую сухими вновь появиться на камне. Эти смешные оляпки всегда привлекали внимание Кузи. Иной раз часами он гонял птиц по реке, энергично перепрыгивал с камня на камень, попадал в ледяную воду и вновь выбирался на сухое место. Охота за подвижными птицами никогда не кончалась успешно. Оляпка близко подпускала к себе собаку, возбужденно подергивала коротким хвостом, а затем перелетала на соседние камни. Прозябший и измученный, но неизменно довольный, Кузя возвращался в коридор, и, лежа там, облизывал лохматые мокрые лапы. Но охота на речке случалась не особенно часто, и жизнь коридорной собаки протекала и однообразно, и скучно.

От нечего делать Кузя пытался сторожить станционное помещение, но делал это так неудачно, что всегда оказывал окружающим медвежью услугу. Заслышит, бывало, невнятный шум на усадьбе, с лаем выскочит на широкий двор и, настежь открыв двери наружу, выстудит всю квартиру. Нескладного Кузю никто не наказывал, не бранил за эти поступки. Все привыкли давно к его бестолковым выходкам. Добрый и преданный пес делал все от чистого сердца. Что же делать — неудачник, и только!

Третья собака, по кличке Текеч, на горной станции доживала свою грустную старость. В прошлом Текеч принадлежал киргизу-охотнику.

Этот охотник, по имени Толемыш, и сейчас живет в маленьком домике на краю ельника на другой стороне горной речки. У его жилья на зеленой поляне здесь и там валяются кости и рога горных козлов — тау-теке. Бывший хозяин собаки не случайно дал ей имя Текеч. Когда пес был помоложе, он превосходно шел на горных козлов, а потому и получил кличку Текеч, то есть козлятник. В постоянной горной охоте много лет прожил Текеч у киргиза. Потом незаметно подошла старость, и четвероногий помощник стал бесполезным. Вероятно, смерть от винтовки хозяина ожидала собаку, но ее взяла под свое покровительство Юлия Павловна. Теперь на балконе горной станции костлявый от старости пес доживал свои дни. В дневные часы он грелся на солнышке, а ночами крепко спал, свернувшись в клубок от холода.

На второй или третий день моего пребывания на станции случилось маленькое происшествие. Оно живо сохранилось в моей памяти, и, когда я о нем вспоминаю, мне становится и смешно и досадно.

В горах резко изменилась погода, и я, рано возвратившись с охоты, уселся за стол и приводил в порядок коллекции. Вскоре за окном послышался конский топот, и около десяти карих и гнедых лошадей проскакало мимо. Шум разбудил спящих собак. С громким лаем, распахивая настежь коридорные двери, из дому кинулся сеттер Кузя. За ним последовала проснувшаяся на кушетке Татка. И вдруг со двора донеслись невыносимые, страшные вопли собаки. Они наполнили все жилье. Не помня себя, я выскочил из-за стола и в следующую секунду был уже на крыльце. Я был уверен, что увижу растоптанную лошадьми собаку. Однако все объяснилось проще, чем я ожидал, и никто, кроме меня, нового человека, не обратил на собачьи вопли никакого внимания.

Против крыльца, топчась и извиваясь на одном месте, неистово голосил костлявый Текеч.

— В чем дело, что случилось?! — кинулся я к одному из рабочих.

— Да ничего не случилось, — с усмешкой ответил он. — Ноги себе старый пес отлежал. Спросонья забыл, что кости болят, и кинулся за другими собаками.

ВСТРЕЧА С КИРГИЗСКОЙ ОВЧАРКОЙ

Это произошло в горах Киргизии неподалеку от озера Сары-чилек. Не могу понять, почему его так назвали? Сары-чилек в переводе на русский язык — желтое ведро. Хотел бы я, чтобы мои читатели взглянули на «желтое ведро» своими глазами. Они увидели бы такую величественную красоту, что о ней рассказать почти невозможно, а нарисуешь — никто не поверит, что художник передал на полотне те самые краски.

По пробитой скотом тропинке, по крутым увалам я в тот безоблачный день медленно поднимался к белым вершинам. Пройду немного, остановлюсь, чтобы отдышаться, и не могу глаз оторвать от чудной картины. Внизу бирюзовая гладь большого продолговатого озера, над ним серые и черные скалы, потом бархатистая зелень горных лугов, а выше искристый белый снег на ярком голубом фоне южного неба. Жжет солнце, холодком тянет с горных перевалов, блестит, извиваясь вдали, пенистый горный поток.

Приблизительно после часовой ходьбы добрался я наконец до вершины холма и здесь решил отдохнуть перед новым подъемом. Почти ровная вершина холма, разукрашенная пестрыми цветами по яркому зеленому фону трав, примыкала к причудливым скалам, к седым осыпям. Под ними росли последние деревца арчи. Для отдыха меня потянуло к этой группе деревьев. Но не успел я сделать и сотни шагов, как замер на месте. Только теперь я заметил светлую юрту. Она стояла на зеленой лужайке и терялась на фоне седой осыпи. От юрты, пересекая зеленый луг, прямо на меня неслась пестрая киргизская овчарка. Такой красавицы, такого олицетворения силы и ловкости, как эта почти белая с редкими черными пятнами собака, я давно не встречал.

Никогда я не боялся собак. Кусали они меня в детстве, штаны без конца рвали, но нет у меня к ним страха, и только. Но на этот раз что-то серьезное, внушительное было в фигуре, в движении быстро бегущего ко мне животного. Я снял с плеча ружье. Секунду спустя я взвел курок, а еще через мгновение, ощутив явную опасность, взвел и второй. От юрты ко мне в долгополом белом платье с распущенными черными косами бежала киргизская женщина. Она кричала и размахивала руками. И хотя я не мог слышать отдельных слов, но и без них мне стало все ясно. Она боялась и за меня, и за жизнь своей любимицы.

Когда собака приблизилась шагов на восемь, я прицелился и выстрелил мимо головы животного. По моим расчетам, выстрел должен был оглушить, остановить собаку, но на этот раз мне стало страшно, — он почти не оказал никакого действия. Кое-как я успел увернуться от прыгнувшей на меня собаки, ее челюсти щелкнули в воздухе. Сосредоточив все свои силы, я нанес прикладом ружья страшный удар животному. Но ни визга, ни замешательства. Сбитая ударом собака покатилась по траве, но тотчас вскочила на свои упругие ноги и повторила еще более стремительное нападение. Я нанес новый удар ногой, потом вторично сбил собаку прикладом на землю. Четверть минуты спустя я отбил еще два яростных натиска и, наконец, видя, что выхода нет, перебросил в руках ружье, чтобы успеть в любой момент выстрелить.

Неожиданно собака изменила приемы своего нападения. Вместо смелых стремительных натисков, между которыми у меня были кратковременные передышки, она вдруг быстро закрутилась вокруг меня и, увертываясь от моих ударов, пыталась схватить меня за ногу. Для меня это было во много раз хуже. Один раз я споткнулся и чуть не упал на землю и в конце концов почувствовал сильное головокружение. Игра становилась опасной. «Довольно», — мелькнуло в моей голове страшное решение, и, ожесточенно отбиваясь стволом ружья, я указательным пальцем нащупал гашетку. К счастью, в этот критический момент подоспела киргизская женщина. Я испытал еще один невероятный натиск, и все вдруг прекратилось. Женщина обхватила собаку за шею руками, и та покорно легла на траву, без всякой злобы следя за мной глазами. С ее разбитых губ на белоснежную мохнатую грудь, на мощные лапы капала кровь.

— Ките-ките, — кивком головы указала мне киргизка на соседнее ущелье. Я понял, что нужно возможно скорей уйти отсюда, и пошел, спотыкаясь о камни, но не быстро, а медленным шагом.

Я боялся, что, увидев мое поспешное отступление, собака вырвется из ненадежных рук ее владелицы.

В этот день я отказался от подъема к снеговым вершинам. После всего пережитого я неуверенно стоял на ногах, сильно болели руки. Собака ни разу не схватила меня зубами, но, вероятно, от ее когтей на моем теле были глубокие ссадины, а рубашка висела клочьями. Я вспомнил своего проводника в Киргизском хребте Уразовского. Избегая встречи с овчаркой, которая издали мне казалась чуть крупнее барана, он пересек такое ущелье, где, по моим понятиям, невозможно было пройти человеку. Тогда я смеялся над ним, но теперь его выходка мне стала понятна. На эту лужайку я не приду ни за что, пока у темных деревьев арчи под седой осыпью будет стоять юрта.