Хармион посмотрела сначала на свою торжествующую подругу, потом на успокоившуюся и как бы скучающую Клеопатру, стоявшую у ложа.
— Можно мне сказать правду, госпожа моя?
— Говори, Хармион, — последовало высочайшее разрешение.
— Будь я мужчиной да будь у меня та же власть, что у Антония, да такие же сорвиголовы, я бы — слышат боги! — я бы постаралась привлечь внимание прежде всего Клеопатры, госпожи нашей, потому что она законная царица Египта и ещё потому, что она благородная, прелестная женщина, которую не любить нельзя. Вот что бы я сделала, Ирада, будь я мужчиной. А этой Арсиноей я бы совсем не прельстилась. Ну и что из того, что она красива и может напустить порчу? Таких бабенок повсюду — хоть в Ниле топи!
Ирада дерзко рассмеялась и опять постучала себя по лбу сложенными в щепотку пальцами.
— Совсем ты, Хармион, не разбираешься в мужчинах! Да как он может обратиться, любезная моя, к царице с подобными пожеланиями? К ней, бывшей жене Цезаря, у которого этот Антоний был всего лишь начальником всадников. Он, да будет тебе известно, дальше атриума дворца в Риме, в котором мы проживали, и не ступал, все старался попасться на глаза госпоже нашей царице, вызвать её улыбку какой-нибудь глупостью. Но госпожа наша одному лишь Цезарю улыбалась. Помню, приехал к нам противный, бритый старик Цицерон попросить какую-то книгу и встретил этого Антония, так он спросил, зачем мы пускаем в дом этого распутника и кутилу, с которым в Риме уважающие себя люди и здороваться-то не хотят. Вот какого о нем мнения были порядочные люди. И будь уверена, в нашем доме он знал свое место. А с Клеопатрой, царицей нашей, иначе как вежливо, с улыбкой, тихим голосом да с поклоном, подобострастно, униженно и говорить не мог. "О моя прекрасная роза!" — как-то он сказал про царицу. А я ему ответила: "Прекрасная роза, да не твоя!" Вот.
Хармион, не зная, чем возразить Ираде, стояла с опущенной головой; она совершенно была сражена уверенными доводами своей подруги.
— Хватит вам, — с болью в голосе, явно страдая от безысходности и тоски, произнесла Клеопатра, снова падая навзничь на ложе. — Что же мне делать? Что мне делать с сестрой моей Арсиноей?
— Зачем ты терзаешься так, золотце наше?! Вся извелась, измучилась, запричитала Ирада.
И тут Хармион сказала, решительно махнув рукой:
— Да чтоб ей камень упал на голову, козе блудливой, или крыша рухнула! А ещё лучше, чтоб она утонула в водоеме!
— Вечно ты плетешь несуразное, — промолвила слабым голосом Клеопатра, поворачивая к ней голову.
— Чтоб её съел крокодил или укусила змея! — не успокаивалась Хармион.
— Змея? Да откуда в храме Артемиды змеи? — простонала Клеопатра.
— Если нет змей, — поддержала Ирада подругу, — надо принести!
— А ещё лучше — послать верного человека с ножичком или ядом.
— Что ты! Что ты, Хармион, бог с тобой! — замахала на неё Клеопатра, испугавшись.
— Бог-то со мной! — продолжала говорить Хармион, подходя к ложу с правой стороны. — Только кинжал, яд, камень могут нас избавить от Арсинои.
— Она права, — вторила ей Ирада, приближаясь к царице с другой стороны.
— А если она соблазнит посланного человека, если он не сможет противостоять её колдовству? Не полетит ли камень тогда в меня?
— Я знаю мужчин, которые ради тебя, царица, готовы пойти даже на смерть. И они не побоятся никакой ворожбы. А если этого человека привязать к себе, да ещё вверить ему талисман заговоренный…
Клеопатра перевернулась на живот, подбородком оперлась на два своих кулачка и, поразмышляв немного, спросила Ираду:
— Хотя одного ты могла бы назвать?
— Могла. И не только одного. Но один из них непременно самый надежный!
И она, покосившись на Хармион, попыталась шепнуть в её прелестное покрасневшее ушко кое-какие подробности о новом поклоннике. Клеопатра отмахнулась, как от назойливой мухи, поморщилась и капризно повела плечом.
— Перестань, Ирада! Сколько раз я тебя просила, не шепчи на ухо!
— Прости, царица. Я хотела сказать, что его звать Филон. Он хороший скульптор и отчаянный мужчина. И за тебя готов ринуться хоть в самый Аид. Так что никакие демоны и ведьмы ему не страшны. Он сделает ради тебя все, о чем ты его ни попросишь.
6. МЕНЯ ГЛОЖЕТ ЗАБОТА
Нофри покинул дворец Птолемеев разочарованным. Разговор с царицей явно не получился. Он не услышал от неё того, чего хотел и ради чего прибыл из Киликии и чего ждал от него Марк Антоний.
Он считал свое посещение Клеопатры неудавшимся, ибо не смог убедить царицу в необходимости союза с римским триумвиром, и теперь мучился от своего же бессилия. Да ещё эта жара, солнечная скука, одиночество, чувство вины, которое начало возобладать над здравым смыслом. Он потихоньку впадал в уныние — состояние постыдное для человека разумного, каким считал себя племянник верховного жреца.