— Ахромеев, — сказал мне Барклай де Толли, — он, к слову, из тайной канцелярии, сообщает, что вы либо не являетесь шпионом, либо — настолько хитры, что он вычислить вас не смог, равно как и начальник его — граф Черкасов. Я склоняюсь к первому мнению, а потому пока оставляю вас при штабе младшим адъютантом. Вы ведь в седле держитесь хорошо и даже с простреленным плечом смогли продержаться в галопе несколько часов. Весьма полезное качество для адъютанта. В общем, обращайтесь к квартирмейстеру за серыми штанами. И два часа вам отпуску, чтобы вернуться в полк, доложить о себе, поговорить со знакомыми и забрать личные вещи. Вам хватит?
— Так точно, — кивнул я.
В полку меня приняли сдержано, если не сказать холодно. Конечно, при такой-то репутации, какой я успел обзавестись. Бывший приятель Петька Большаков отчаянно боялся потерять командование взводом. Кмит был сдержан. Капитан Антоненко и майор Губанов и вовсе отговорились делами. Казалось, искренне рад был мне фельдфебель Ермолаев. Пожилой человек смотрел на меня, словно на сына, с которым расстался много лет назад, а теперь он вернулся — повзрослевший и возмужавший.
— Ваше благородие, — вскричал он. — Вот оно как обернулось. Вернулись-таки. А вас-то все, честью сказать, уж и похоронить, да и позабыть успели. Их благородие поручик Большаков с помощью их благородия прапорщика Кмита очень недурно справляются с делами. Хотя без толковых унтеров с фельдфебелями им и тяжело приходилось, но ничего навели порядок во взводе. Хоть сейчас в бой.
— Слушай, Ермолаев, — спросил я, — а где денщик мой? Жильцов где?
— Так это, — несколько смутился Ермолаев, — говорю ж. Списали вас совсем со счетов. Даже отпел вас поп наш, вот. И Жильцова, сталбыть, тоже списали. Не могли его на довольствии оставить никак. С ранеными в Россею-матушку и отправили.
— Вот значит как, — вздохнул я. — А имуществом моим кто заведует?
— Опять же, никто, — ещё больше смутился фельдфебель. — Его это, ну, по традиции…
— Понятно, — кивнул я. — Понятно. Меня и со счетов списали, и отпели даже, и имущество разделили, по традиции. А палаш мой у кого?
— Палаш, вашбродь? — переспросил Ермолаев.
— Меч, — ответил я, — что я под Броценами взял. Кому он достался?
— Да вроде прапорщику Кмиту.
— Спасибо. Спасибо тебе, фельдфебель, большое спасибо. Ты, верно, один был рад мне во всём взводе.
Я нашёл Кмита на плацу, где он гонял половину взвода, состоящую как из новобранцев, так и старослужащих. Строевая подготовка равно хромала и у тех, и у других. Когда я здоровался с ним, только придя в полк, он был ровен в общении со мной, хотя ранее отношения у нас были более доверительными.
— Прапорщик, — обратился я к нему, — подойдите.
— Унтер Мохов, принимайте командование, — бросил он и подошёл ко мне.
— Тот палаш, — сказал я ему, — что я под Броценами взял. Он у вас.
— Так точно.
— Верните. Как бы то ни было, я живой. И второй «Гастинн-Ренетт».
— Есть.
Мы долго смотрели друг другу в глаза, казалось, ещё секунда — и между нами молния сверкнёт.
— Проклятье! — не удержался я. — Да что стряслось с вами?!
— Не могу знать.
— Прапорщик! — рявкнул я. — Я сейчас вам в морду дам!
Он промолчал. А что можно ответить на такие слова?
— Друзьями мы не были, — сказал я, — однако и под Шодровичам, и на борту «Гангута», и на британском дредноуте, вы вели себя иначе.
— Вы пропали на несколько месяцев, — ответил Кмит. — Вас похоронили и отпели, пускай и не зная истинной вашей судьбы. И вот вы вернулись, однако за вами тянется шлейф слухов и недомолвок. Будто вы шпион, а то и вовсе французский или испанский офицер.
— Так оно и есть, Кмит, — кивнул я. — Я был лейтенантом французской армии, пока служил в Уэльве — это город в Испании — и, как оказалось, ещё и полковник армии испанской. Но это не значит, что предал Россию. Воевал я против испанских мятежников и немного против немцев. Скрывать не стану, мне предлагали остаться на французской службе, но я отказался.
— И всё же, господин поручик…
— Штабс-капитан, — поправил его я, — если вы не заметили.