Точное число репрессированных в годы большого террора сейчас не может быть установлено. Обычно советские люди говорят о «миллионах жизней», разбитых сталинским террором, об «этом девятьсот проклятом годе, ставшем рубежом для миллионов».[1041] Примерные оценки, данные в главе 10, по различным причинам кажутся автору наиболее близкими к действительности. Мы можем быть, в общем, уверены, что они отражают действительный масштаб репрессий; их можно будет уточнить, однако, лишь после того, как откроются архивы НКВД.
Тем не менее по этому вопросу имеется немало данных. И не пытаясь вывести из них что-либо с точностью, для которой они не дают оснований, мы можем, однако, перечислить главнейшие соображения, следуя которым я пришел к моим оценкам.
Это удобнее всего сделать, распределив материалы по пяти разделам. Во-первых, следует рассмотреть число арестованных. Во-вторых, число приговоренных к высшей мере и тех, кто был уничтожен. В-третьих, число концлагерей. В-четвертых, смертность в этих лагерях. В-пятых, в дополнение, мы можем попытаться оценить потери от террора на основе цифрового материала последней советской переписи населения. Мне показалось наиболее целесообразным рассмотреть каждый раздел в отдельности, не предпринимая попыток связать их между собой. Степень, в которой они подтверждают друг друга, как и неясные области, проявляются при этом достаточно отчетливо.
1. Из подписанной Сталиным и Молотовым секретной инструкции от 8 мая 1938 года[1042] известно, что в тот момент «в местах заключения… не включая исправительно-трудовых лагерей и колоний» — т. е. в тюрьмах — находилось 800 000 человек. Все свидетельства совпадают в том, что скученность в тюремных камерах в 1937-38 годах была большей, чем в любой предыдущий период: миллион человек это, во всяком случае, минимальная цифра. Она совпадает с прямым наблюдением по камерам. В Бутырской тюрьме сидело около 30 000 заключенных.[1043] Если мы осторожно примем для остальных московских тюрем цифру 20 000 плюс число заключенных в тюрьмах Московской области, это даст в итоге 950 000 для всей страны: Московская область с ее девятью миллионами жителей составляла примерно 1/19 всего населения страны. Москва, конечно, не вполне типична. В ней был сосредоточен относительно высокий процент партийцев и работников госаппарата, репрессированных особенно сильно; с другой стороны, однако, рядовые граждане в столице преследовались, как показывают многие свидетельства, меньше, чем на периферии; в общем и целом эти два фактора уравновешивают друг друга. (В тюрьмах Ленинграда и Ленинградской области с населением примерно в 6 миллионов, в 1940 году сидело, по некоторым свидетельствам, около 40 000 заключенных).[1044] Цифра порядка одного миллиона заключенных представляется скорее заниженной по отношению к числу действительно сидевших по тюрьмам в 1937-38 гг.
2. Другая система расчетов приводит к цифрам того же порядка. В январе 1927 года советские тюрьмы могли принять около 113 000 человек; в это время перегрузка тюрем выражалась примерно пропорцией 1,7 к 1, и в них содержалось около 198 000 заключенных. Если мы со всей осторожностью предположим, что между 1927 и 1937 годом не было произведено никакого расширения тюрем, и примем коэффициенты перегрузки, как они указаны в главе 9, т. е. в пропорции от 4,5 к 1 до 15 или 16 к 1, получаются цифры порядка от полумиллиона до полутора миллиона заключенных.
3. По поддерживаемой многими оценке, в 1937 и 1938 годах средний заключенный проводил в тюрьме от трех до четырех месяцев.[1045] Общее число арестованных в течение этих двух лет выражается в таком случае (т. е. если мы примем население тюрем в 1 миллион з/к) цифрой 6–8 миллионов человек.
Дополнительная цифра, которую назвал после своего ареста один из бывших следователей, говорит, что в одной только Москве было занято 3 000 следователей.[1046] (Если допустить, что на каждого из них приходилось в среднем по одному делу в неделю, т. е. отнюдь не много), это дает по всей стране за два рассматриваемых года цифру порядка 6 миллионов одних только политических дел.
4. Доктор Александр Вайсберг, физик, находившийся в Харьковской тюрьме с марта 1937 года по февраль 1938 года, считает, что в течение этого времени было арестовано около пяти с половиной процентов населения этого района.[1047] В числе других показателей была нумерация квитанций, выдаваемых арестованным на конфискованные у них вещи, деньги и т, п. Но это подтверждается и другими методами, (А. Авторханов, бывший крупный работник на Северном Кавказе, считает, что около четырех процентов населения этого края было арестовано в одном 1937 году, хотя он, по-видимому, готов признать эту цифру выше средней цифры по Союзу в целом).[1048]
Против названной Вайсбергом цифры говорит то, что Харьков тоже не показателен. Но Вайсберг позаботился сравнить полученную им цифру с выводами других заключенных («в каждой камере обнаруживался хоть один статистик»)[1049] и нашел, что обычно все приходили к цифре в 5–5,5 % (Другой интеллигентный наблюдатель, занимавшийся теми же подсчетами, пришел к выводу, что 5 % населения — минимальное число арестованных).[1050]
Применительно к общей численности населения, указанной в переписи 1939 года, это означает около 8,5 миллионов арестованных. Трудность здесь заключается в том, что переписи 1939 года нельзя доверять. Проведенная в январе 1937 года перепись населения была объявлена «неудовлетворительной», хотя осуждена только в общих чертах «за грубейшие нарушения элементарных основ статистической науки».[1051] Руководителей ее, кажется, расстреляли. Но что именно оказалось в ней негодным, осталось неизвестным. В НКВД говорили, что численность населения оказалась намного ниже, чем требовалось и ожидалось (по слухам, в январе 1937 г. была выведена цифра в 147 миллионов вместо 170 миллионов).[1052] С другой стороны, опубликованная численность населения по внешней видимости совместима с наблюдающимися и предполагаемыми тенденциями развития, что подсказывает другое объяснение причин сокрытия цифр переписи 1937 года, а именно — неудовлетворительность социального расслоения.[1053] Как бы то ни было, но в этих условиях безоговорочно доверять переписи 1939 года нельзя ни в одном из ее аспектов.
5. По наблюдениям заключенных, зимой 1937 года, в период, когда арестов было больше всего, из Бутырской тюрьмы отправлялись главным образом в лагеря и заменялись новыми свыше 4 000 человек в неделю.[1054] Для всей Московской области можно принять цифру в 7 000. Если принять, что средняя величина для рассматриваемых двух лет была несколько ниже четырех тысяч, то в двухлетнем итоге мы получим 416 000; в пересчете на всю страну это дает общее число арестованных чуть меньше 8 миллионов.
6. В 1934 году, во время XVII съезда ВКП[б], было зарегистрировано 2 817 000 членов партии и кандидатов. По принятому тогда Уставу кандидатский стаж мог продолжаться не более трех лет. Это значит, что все, числившиеся к XVII съезду кандидатами, должны были к XVIII съезду, т. е. к 1939 году, либо войти в партию, либо выбыть. Число членов и кандидатов во время XVIII съезда равнялось, однако, 1 568 000, из которых около 400 000 в 1934 году еще не были ни членами, ни кандидатами партии. Потеря составляет около 1 640 000. Около 300 000 было исключено в 1934 году, когда были в ходу сравнительно легкие обвинения. Остальные, в том числе исключенные в 1935 году по типичному обвинению в связях с «кулачеством, белогвардейцами, троцкистами, зиновьевцами и прочей сволочью»,[1055] были первым жесточайше разгромленным объектом чистки. Едва ли четвертая часть избежала ареста. Это дает почти миллион арестованных партийцев.
По осторожной оценке Бржезинского, в течение 18 месяцев, между январем 1937 и июнем 1938 года, из партии было вычищено 850 000 человек,[1056] что полностью согласуется с вышеприведенной оценкой. Соотношение арестованных беспартийных и коммунистов выражается по многим наблюдениям как 7–9 к 1. Это дает число порядка от 7 до 9 миллионов арестованных.
7. Другие оценки носят аналогично обобщенный характер. Югослав Дедьер считает, что в 1936-38 годах было арестовано около 7 миллионов человек.[1057] Авторханов-Уралов (в прошлом ответственный работник советского аппарата) считает, что в результате решений июльского пленума ЦК 1937 года было репрессировано не меньше 3 % населения,[1058] т. е. свыше 5 000 000 человек.
Таким образом, все элементы нашей оценки (обработанные, разумеется, обобщенно и достаточно осторожно) приводят, хоть и без претензий на какую-либо точность, к цифрам такого порядка.
1. Что касается смертных приговоров, то осторожные наблюдатели считают, что «они не превышали 10 % от общего числа арестованных».[1059] В выбранном наугад 471 случае ареста в период 1936-40 годов (материал дали эмигрировавшие затем родственники 2725 арестованных) оказалось 52 ставших известными смертных приговора,[1060] т. е. 10–11 процентов. На установленное нами число арестованных это дает около 700 000 «законно» ликвидированных.
2. Советский автор сообщает в своих воспоминаниях, что в Лефортовской тюрьме в августе 1937 года расстреливалось по семидесяти человек в ночь.[1061] В первые пять месяцев 1937 года это число должно было быть значительно ниже, но, с другой стороны, зимой 1937-38-го дело было еще хуже, и мы, вероятно, не очень ошибемся, если примем итог в 40 000 на годы 1937-38. Такой итог дает по всей стране цифру около 800 000, если принять, что во всех остальных тюрьмах ликвидировано всего лишь в двадцать раз больше народу — что представляется осторожной оценкой, даже учитывая особые условия Лефортовской тюрьмы. К тому же областные управления НКВД получали время от времени распоряжения ликвидировать определенное число находившихся в их руках «врагов народа», — следовательно, ликвидировать в тюрьмах, а не в лагерях, находившихся в ведении ГУЛАГа. Так, например, бывший работник НКВД Владимир Петров рассказывает о телеграмме, которую он видел своими глазами и которая безусловно принадлежит к числу многих, рассылавшихся по всему Союзу, настолько обычен и формален был ее тон. Это была телеграмма Ежова начальнику управления НКВД во Фрунзе, в Киргизии:
«Вам поручено ликвидировать 10 000 врагов народа. Сообщите исполнение кодом». Форма ответа была такая:
«В ответ на ваше указание от… сообщаем ликвидацию следующих врагов народа». Следует список имен, снабженных порядковыми номерами.[1062] Аналогичный приказ Свердловскому управлению НКВД содержит цифру 15 000. Другой, направленный в небольшой городок недалеко от Новосибирска, — 500; местное НКВД имело, правда, в своих руках лишь сравнительно безобидных обвиняемых, и было вынуждено расстрелять в конце концов священников и членов их семей, всех, за кем числились критические высказывания, амнистированных бывших белогвардейцев и т. д. — иначе говоря, людей, которым давали обычно по 5 лет, а то и меньше.[1063] Один пример такой бойни стал известен во всех подробностях. В 1943 году в Виннице, во время немецкой оккупации Украины, были вскрыты массовые захоронения,[1064] они были обследованы, как и Катынские могилы, международной медицинской комиссией. Всего обнаружено больше 9000 трупов; все были убиты пулей в затылок, за исключением нескольких, у которых головы были размозжены прикладом или дубиной. Было осмотрено 1670 трупов. По всей видимости, этот расстрел имел место в 1938 году. В результате опознания, произведенного родственниками, установлено, что самый поздний срок ареста — июнь 1938 года. Трупы были захоронены практически в пределах города, в плодовом саду и на части кладбища, превращенного затем в городской парк. В данном случае риск раскрытия был явно выше обычного (предполагается, что для захоронения расстрелянных обычно выбирались более укромные места). И действительно, захоронение в Виннице обнаружилось потому, что многие жители города в свое время наблюдали подозрительные действия НКВД или слышали о них. Допустимо предположение — на него наводит и Катынь, — что другие аналогичные места убийства остались необнаруженными. (По выбору таких неудобных, как в Виннице, мест можно, впрочем, оценить свойственную НКВД в 1938 году наглую самоуверенность в обращении с населением).
Население Винницы накануне войны достигало примерно 70 000, а вместе с областью примерно 1 000 000. Если эти 9000 представляют всех расстрелянных по всей Винницкой области и если тот же процент действителен для всей страны, то общее число всех ликвидированных достигает 1 500 000. Тот же расчет, проведенный на оснозе ликвидации во Фрунзе и Свердловске (документированных слабее), дает на всю страну цифру свыше миллиона только от одной, описанной у Петрова операции.[1065]
3. К расчетам, опирающимся на установленные случаи расстрелов, весьма существенно присоединить и приговоры к принудительным работам «без права переписки». Никто из бывших зэков никогда не встречал людей, отбывающих этот вид репрессий. Больше того, в ходе обследования винницкого захоронения отмечен ряд случаев, когда члены семей расстрелянных опознавали их в числе убитых, в то время как им было сообщено об осуждении на 10 лет (обычная «катушка») «без права переписки». Напрашивается вывод, что эта формулировка — всего лишь прием для сокрытия числа расстрелянных. У нас нет никакой возможности оценить число замаскированных таким образом смертных казней. Но эта хитрость была бы бессмысленна, если бы не употреблялась в широком масштабе; один москвич называет несколько случаев среди своих немногочисленных знакомых, а один бывший сотрудник НКВД утверждает, что это была вполне нормальная процедура.[1066]
Борис Ефимов пишет, что его брат Михаил Кольцов был осужден на 10 лет «без права переписки». Когда в 1955 году его реабилитировали, Ефимову сказали, что он уничтожен. Когда же Ефимов заметил, что этого не может быть, потому что Ульрих лично сообщил ему о приговоре, занимавшийся делом Кольцова служащий только сказал: «Ах, Ульрих…» и с непередаваемой интонацией махнул рукой.[1067] Верно, что дата смерти Кольцова указывается теперь на два года позже суда над ним. Похоже, поэтому, что данная форма репрессии, будучи по сути дела смертным приговором, не означала, что приговор обязательно должен быть немедленно приведен в исполнение.
Академик Сахаров описывает отдельные лагеря как «прообразы фашистских лагерей смерти» (в которых «практиковались, например, массовые расстрелы тысяч заключенных из пулеметов при перенаселенности» лагерей или при получении «специальных указаний»).[1068] А это безусловно означает, по меньшей мере для части случаев, что осуждение «без права переписки» оказывалось отсрочкой.
4. Массовые ликвидации имели места и в лагерях. Почти везде они производились замаскированно и втайне. Заключенных увозили в спеццентры, и они исчезали таким образом из производимых их товарищами оценок смертности.
Отдельные подлинные старые троцкисты, дожившие до 1938 года, обычно формально проводились через ускоренные суды, но они были исключением. Свидетель из центрального изолятора БАМЛАГа (группы лагерей Байкало-Амурской магистрали), в котором расстреливали в полной тайне и без всяких приговоров, считает, что в 1937-38 гг. там было ликвидировано таким образом около 50 000 человек.[1069] В добавление к этому надо отметить, что расстрелы за саботаж, антисоветскую агитацию и, конечно, попытки к побегу были в лагерях обычным делом.[1070]
5. Из этого ясно, что хотя точной оценки числа расстрелянных сделать нельзя, но можно сказать, что это число, по всей вероятности, недалеко от миллиона.
Работник центрального аппарата НКВД считает, что в 1936, 1937 и 1938 годах было ликвидировано около двух миллионов человек.[1071] По югославской оценке число ликвидированных в течение 1936, 1937 и 1938 годов, как мы уже знаем, — три миллиона.[1072] Эта цифра нам представляется завышенной или охватывающей также и гибель людей в лагерях помимо расстрела.
Оценки числа заключенных в лагерях так же неточны, как и предыдущие. Но и здесь есть приемы, верные по своей принципиальной основе и не могущие при правильном их применении привести к слишком большой ошибке. Будучи независимы один от другого, они, тем не менее, поддаются согласованию. Вместе с тем, полученные с их помощью результаты согласуются и с результатами, полученными, если можно так выразиться, «с другого конца», исходя из численности арестованных.
1. В первую очередь в нашем распоряжении ряд цифр, вполне достоверных, но нуждающихся в истолковании: это рабочая сила, которую Главное управление лагерей (ГУЛАГ) НКВД рассчитывало иметь в 1941 году.[1073] Эти цифры даны в секретном разделе государственного плана развития народного хозяйства СССР на 1941 год. Имеющийся документ неполон. Из перечня запланированных видов продукции можно сделать некоторые выводы о применении принудительного труда на лесозаготовках, в добыче угля и в других областях. Не хватает данных для золотодобычи, сельского хозяйства и некоторых других отраслей, а главное — для строительства, которое велось силами ГУЛАГа для других наркоматов и составляло один из главных видов его деятельности. Профессор Сваневич, на основе тщательного и осторожного анализа имеющихся в этом плане данных, приходит к цифре в 7 миллионов заключенных. Следует оговорить, что конец 1940 года был периодом, когда население лагерей было сравнительно невелико; профессор Уайлс, оценивая число заключенных-в 1939 году в 8 миллионов, дает оценку в 6,5 миллионов для 1940 года.
2. Другой метод, тоже принципиально верный, основывается на свидетельствах заключенных. Так, например, автор воспоминаний о лагерях Юлий Марголин побывал, начиная с 1940 года, в ряде лагерей ББК, расположенных в зоне Беломорско-Балтийского канала. Он попал на «48-й квадрат», один из лагпунктов 2-го Онежского отделения ББК, и рассчитал, что если по всей стране имеется 10 000 таких лагпунктов, то число заключенных в Советском Союзе составляет 10 миллионов.[1074] Работавший с лагерной администрации плановиком и статистом заключенный с десятилетним стажем Михаил Розанов на основе знакомства с лагерной документацией дает динамику развития Ухто-Печорских лагерей от 15 000 человек в 1931 году до 750 000 в 1941 году, а для всего несвободного населения СССР (включая один миллион в тюрьмах и 4 миллиона в ссылках) приходит к цифре в 11 миллионов человек.[1075] Разумеется, такого рода личные оценки могут быть только очень приблизительными. Но если собрать их вместе и сопоставить друг с другом, можно сделать довольно уверенные общие выводы. Это и было с достаточным основанием сделано Далиным и Николаевским для всего ГУЛАГа на середину сороковых годов. Ряд свидетелей из числа 440 000 польских граждан, отправленных в 1939-41 гг. в лагеря и освобожденных в 1942-43 годах в связи с войной, дали со своей стороны ценные указания.[1076] Основанные на всех этих данных расчеты показывают, что в 1940-41 годах в лагерях было 8-12 миллионов человек.
[1041] 1. Гинзбург, «Крутой маршрут», стр. 39.
[1042] 2. Fainsod, Smolensk under Soviet Rule, pp. 185-7.
[1043] 3. Lipper, Elf Jahre in Sowjetischen Gefüngnissen und Lagern, s. 11.
[1044] 4. Herling, A World Apart, p. 8; Иванов-Разумник, Тюрьмы и ссылки, стр. 250.
[1045] 5. Weissberg, Conspiracy of Silence, p. 89.
[1046] 6. Иванов-Разумник, Тюрьмы и ссылки, стр. 176.
[1047] 7. Weissberg, pp. 314, 319.
[1048] 8. А. Авторханов в «Посеве», 24 дек. 1950. Он же Uralov, The Reign of Stalin, p. 163.
[1049] 9. Herling, p. 9.
[1050] 10. Beck and Godin, The Russian Purge, pp. 66-7
[1051] 11. «Правда», 26 сент, 1937; «В Совете народных комиссаров Союза ССР О Всесоюзной переписи населения».
[1052] 12. Beck and Godin, p. 68.
[1053] 13. Lorimer, p. 222.
[1054] 14. Иванов-Разумник.
[1055] 15. См., напр., «Советскую Сибирь», 28 дек. 1935.
[1056] 16. Brzezinski, The Permanent Purge, p. 99.
[1057] 17. Dedijer, Tifo Speaks, p. 102.
[1058] 18. Uralov, The Reign of Stalin, p. 157 (В «Посеве» эта глава не печаталась).
[1059] 19. Beck and Godin, pp. 71-2.
[1060] 20. Brzezinsky, The Permanent Purge, p. 108.
[1061] 21. Гинзбург, стр. 179.
[1062] 22. V. and E. Petrov, Empire of Fear, p. 73–4.
[1063] 23. Там же, стр. 74-5.
[1064] 24. Brzezinsky, pp. 108-9.
[1065] 25. V. and E. Petrov, Empire of Fear, pp. 73-5.
[1066] 26. Там же, стр. 71.
[1067] 27. Борис Ефимов, «Михаил Кольцов, каким он был», стр. 77
[1068] 28. Сахаров, «Размышления», стр. 21.
[1069] 29. См. Abramovitch, The Soviet Revolution, pp. 420-1
[1070] 30. См., напр., Kravchenko, I Chose Justice, p. 237
[1071] 31. V. end E. Petrov, p. 72.
[1072] 32. Mosa Pijade in Dedijer, Tito Speaks, p. 102.
[1073] 33. Cm. J.Miller in Soviet Studies, April 1952.
[1074] 34. Ю. Б. Марголин, «В стране зэка», Изд. им. Чехова, Нью-Йорк, 1952, стр. 21
[1075] 35. М. М. Розанов, «Завоеватели белых пятен», Лимбург, 1949, стр. 65 и прил. 2.
[1076] 36. См. Mort Zwiezniak, Sprawiedliwosc Sowiecka.