В плохие периоды особенно наполнялись лагеря для больных и инвалидов, а самые крупные бригады из тех, кто мог еще работать, рубили лес и копали могилы.[471] Мертвецов хоронили в больших ямах, с бирками, привязанными к ноге.[472]
По скромной оценке, из данного количества заключенных, отправленных в лагеря, через два-три года оставалась в живых половина.[473] По сообщению бывшего работника НКВД,[474] на строительстве Беломорско-Балтийского канала было занято двести пятьдесят тысяч заключенных. Смертность составляла семьсот человек в день (эта цифра подтверждается и другими источниками).[475] Однако каждый день на канал привозили полторы тысячи новых узников, так что наполнение лагерей все росло.
Из советских источников известно время выживания в лагерях многих осужденных. Так, Радек прожил два года после приговора, Раковский — три года, Сокольников — два.[476]
В 1933 году смертность в советских лагерях оценивается в десять процентов всего количества заключенных. К 1938 году она поднялась до двадцати процентов.[477] Почти все, арестованные в 1936 году, исчезли с лица земли к 1940 году. Женщина, работавшая в лагерном госпитале, свидетельствует, что в 1939 и 1940 годах госпиталь заполняли главным образом пациенты, осужденные в 1937 и 1938 годах, но к 1941 году их оставалось уже очень мало.[478]
Согласно одному осторожному подсчету, в период 1927–1938 годов смертность превысила нормальную на 2,3 миллиона человек — в результате действия лагерей и ссылки.[479] Конечно, после этого умерло еще большинство тех, кто попал в лагеря и тюрьмы во время ежовщины и к концу 1938 года оставался в живых. Другой весьма обоснованный расчет дает цифру умерших в лагерях с 1936 по 1939 год: два миллиона восемьсот тысяч. Согласно тому же расчету, с 1939 по 1941 год за колючей проволокой умерло еще 1,8 миллиона заключенных.[480]
Во всяком случае на волю вышла лишь малая часть из тех, кто тогда попал в лагеря. Долгое время наилучшие свидетельства о лагерной жизни мы имели лишь от немецких коммунистов, взятых из лагерей и переданных Сталиным в руки гестапо в 1939-40 годах, от поляков, освобожденных по договору 1941 года, и от тех нескольких человек, которые освободились в силу стечения необыкновенных, исключительных обстоятельств. В целом же освобождение из лагерей было явлением редким — и так же редки выжившие в лагерях с ежовщины до послесталинских амнистий. «Зачем скрывать — их возвращалось мало» — писала Ольга Берггольц (сама пробывшая некоторое время в заключении).[481]
Длительность срока имела для приговоренных в годы ежовщины очень небольшое значение (тех, кого выпустили после войны, в 1947-48 годах снова арестовали). Обычно когда срок у политического заключенного кончался, его вызывали к оперуполномоченному и сообщали, что срок продлен на столько-то лет. Были и такие случаи, когда под конец срока заключенных этапировали в тюрьмы Москвы и других городов, заново допрашивали и осуждали за «новые» преступления. Вот как об этом у Солженицына:
«Шухову и приятно, что на него все пальцем тычут: вот, он-де срок кончает, — но сам он в это не больно верит. Вон, у кого в войну срок кончался, всех до особого распоряжения держали, до сорок шестого года. У кого и основного-то сроку три года было, так пять лет пересидки получилось. Закон — он выворотной. Кончится десятка — скажут, на тебе еще одну. Или в ссылку».[482]
Известны люди, пробывшие в лагерях по семнадцать лет, выжившие там и реабилитированные. Например, некий Снегов, упомянутый Хрущевым на XX съезде КПСС, или генерал-лейтенант Тодорский.[483] Обычно такие отбывали сроки в менее тяжелых лагерях. Но большинство опубликованных в Советском Союзе свидетельств о лагерях исходят от людей типа Горбатова, который оказался в числе освобожденных в 1940 году командиров, а иначе бы не выжил. (Реабилитация даже тех немногих, кого она коснулась в те времена, проходила медленно. Как Горбатов узнал позже, за него заступился Буденный, и 20 марта 1940 приговор был отменен с назначением дела к пересмотру. Но Горбатова привезли из Магадана в Бутырскую тюрьму лишь 25 декабря 1940 года, 1 марта 1941 года перевели на Лубянку, а 5 марта того же года освободили).[484]
Другие выжившие свидетели — это люди с судьбой Солженицына. Он сам пишет, что в сравнительно «хороший» период лагерной истории, т. е. после войны, человек мог продержаться в лагерях десять лет «не околев», но вряд ли дольше.[485] Самого Солженицына выпустили в ссылку через восемь, как раз после смерти Сталина. Его, к счастью, арестовали позже других. Человеку, арестованному в 1938 году, надо было выдержать не десять лет, а семнадцать — восемнадцать. Из тех, кого арестовали в 1936-38 годах, выжило вряд ли даже десять процентов. Эту цифру подтверждает, например, советский историк Рой Медведев. По его подсчетам в лагерях до войны погибло 90 процентов заключенных.[486] А по подсчетам академика Сахарова процент погибших был значительно выше. Он пишет: «Лишь в 1936-39 гг. было арестовано более 1,2 миллиона членов ВКП(б) — половина всей партии. Только 50 тысяч вышло на свободу — остальные были замучены при допросах, расстреляны (600 тысяч) или погибли в лагерях».[487] Таким образом, можно полагать, что всех выживших в лагерном заключении по всему Советскому Союзу, было отнюдь не больше одного миллиона человек. А остальные семь с лишним миллионов? Из них около трех, миллионов человек было либо казнено, либо умерло в лагерях только за два года пребывания у власти Ежова. В речи, произнесенной 1 августа 1951 года, член Политбюро Союза коммунистов Югославии Моше Пьяде сказал, что «в 1936, 1937 и 1938 годах в Советском Союзе было ликвидировано три миллиона человек».[488] Остальные погибли в последующие годы, причем фактическое количество смертей было еще выше — к ним ведь добавлялись жертвы продолжавшихся арестов.[489]
В поэме «Теркин на том свете» Александр Твардовский писал:
«Там — рядами, по годам
Шли в строю незримом
Колыма и Магадан,
Воркута с Нарымом.
За черту из-за черты
С разницею малой
Область вечной мерзлоты
В вечность их списала.
Из-за проволоки той
Белой-поседелой —
С их особою статьей,
Приобщенной к делу…
Кто, за что, по воле чьей
— Разберись наука…».[490]
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
БОЛЬШОЙ СПЕКТАКЛЬ
Подготовку самого крупного из всех процессов вели менее опытные люди, чем режиссеры предыдущих судебных спектаклей — судилищ над Зиновьевым и Пятаковым. Ветераны НКВД к тому времени уже сошли со сцены. Заместитель Наркома внутренних дел Агранов, в свое время личный друг Сталина, последовал за Ягодой и его людьми. Современная биографическая справка утверждает, что он «в 1937 году исключен из партии за систематические нарушения социалистической законности»,[491] словно предлагая нам верить, будто партийное руководство в 1937 году не одобряло такую практику!
Агранов погиб (наиболее вероятно расстрелян) в 1938 году.[492] Его жена тоже расстреляна.[493]
Прежних руководителей НКВД — Молчанова и Миронова, Агранова и Гая — заменила команда Ежова, в которой опытными людьми были Заковский из Ленинграда, бывший командир пограничных войск при Ягоде Михаил Фриновский и, до известной степени, бывший начальник ГУЛАГа Матвей Берман. (В январе 1938 года Берман был переведен с поста заместителя Наркома внутренних дел на должность Наркома связи. Его заменил Заковский). Иностранный отдел НКВД возглавил Слуцкий.[494] Все четверо исчезли на протяжении последующего года, но они все же успели подготовить судебный спектакль, оказавшийся не на много хуже двух предыдущих. Заговор был более сложным и более ужасающим, и на процессе произошло больше ошибок в отдельных деталях — ошибок, привлекших внимание серьезных критиков. Но в целом процесс был достаточно успешным.
Можно думать, что к тому времени публичных процессов уже не требовалось. Ведь и оппозиция и все полунезависимые голоса в окружении Сталина были полностью подавлены. Так что третий процесс был в этом смысле не более, чем «парадом победы». На процессе были собраны воедино все виды оппозиций, а также вредительство, террор, измена и шпионаж. Эти «компоненты» были представлены публике как составные части общего громадного заговора. Готовя первый из трех процессов — суд 1936 года над Зиновьевым, Каменевым и другими, — начальник отдела НКВД Молчанов представил Сталину особую диаграмму. На ней цветными линиями было обозначено, когда и через кого Троцкий якобы связывался с заговорщиками внутри страны.[495] Подобная диаграмма, начерченная для процесса Бухарина, Рыкова и других, была бы куда более сложной.
[471] 178. Lengyel, р. 15.
[472] 179. Там же, стр. 17; см. также Herling, р. 150.
[473] 180. Beck and Godin, Russian Purge and the Extraction of Confession.
[474] 181. White Book, p. 144.
[475] 182. Cm. Kravchenko, I Chose Justice, p. 259.
[476] 183. См. даты их смертей в биогр. справках к стенограф, отчету XI съезда РКП[6]4 стр. 844, 850.
[477] 184. Swianiewicz, р. 17.
[478] 185. Lipper, s. 204.
[479] 186. Swianiewicz, p. 17.
[480] 187. V. Kosyk in Russian Oppression in the Ukraine, London, 1962.
[481] 188. «Тот год». См. «Новый мир» № 8, 1956, стр. 28.
[482] 189. Солженицын, т. 1, стр. 51-2.
[483] 190. Доклад на закр. заседании XX съезда КПСС, стр. 46, Б. Дьяков в «Октябре» № 7, 1964.
[484] 191. Горбатов, стр. 163-4 и 167-8.
[485] 192. Солженицын, т. 1, стр. 51.
[486] 193. Рой Медведев, стр. 45.
[487] 194. Сахаров, «Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе», Турин, 1968, стр. 49.
[488] 195. См. Wladimir Dedijer, Tito Speaks, London, 1953, p. 102.
[489] 196. Сколько вообще людей погибло в результате террора — см. Прилож. А.
[490] 197. А.Т.Твардовский, Собр. соч., т. 3, Москва, 1967, стр. 273-4 и «Известия» 18 августа 1963.
[491] 1. Ленин, Собр. соч., т. 53, стр. 463 (Биогр. справка).
[492] 2. Там же.
[493] 3. П. Якир, Письмо в редакцию журнала «Коммунист» 2 м^Р: м. «Посев» № 5, 1969); Lermolo, Face of a Victim, p. 284.
[494] 4. Orlov, The Secret History of Stalin's Crimes, p. 302, p. 264*
[495] 5. Там же, стр. 119.