— Только одна? — изумилась сапиенсологиня. Она насчитала тридцать восемь штук пациентов, срочно нуждающихся в услугах «экспериментальной кареты скорой помощи».
— Одна, но очень важная. Где нам гобелен размещать? Жаль, что вы пропустили спор между мэтром Диазом и мэтром Филиппом! Они так спорили, где ж более достойно разместить наш шедевр, что даже подрались! Нам пришлось связать Диаза, — мы решили, что на связывание мэтра Филиппа у нас ниток не хватит.
Далия обернулась, чтоб посмотреть на заведующего кафедрой эльфийской литературы: мэтр, добросовестно прикрученный к спинке стула, счастливо спал — наверное, переводя в уме повествование историка на привычный эльфийский поэтический.
— Но этот же вопрос поднимал мэтр Арчер, который вместе с библиотечными дамами почему-то решил, что гобелен украсит галерею с каталогами, а мы с девочками — я о студентках — не согласны в принципе! Я специально покупала холст, чтоб он по размеру подошел к главному холлу Университета! Но, понимаете, в этом-то и есть проблема: ведь патронессой образования является ее высочество Ангелика, а Университет считается Королевским, не возникнет ли разногласий между нашими покровителями? Мы б рады вышить и его величество с семейством, и принцессу Ангелику, но принц Роскар, оказывается, столько подвигов совершил, что на его старшего брата и сестру просто не хватит места! Мэтресса Далия, что ж нам делать?
«М-да… а я-то по глупости своей думала, что шелковая привязь удержит секретарского дракона…» — подумала Далия. Нахмурилась — мэтрессу гораздо больше занимали сбежавший блокнот и двадцать два с половиной часа, которые она так и не потратила на общественное благо, чем проблемы госпожи Гиранди и ее вышивального коллектива. Поэтому резервов сапиенсологического хитроумия хватило только на фразу:
— Что делать, что делать… Попробуйте вывесить гобелен в Королевском Музее. Господин Ходрих до таких уникальных штучек сам не свой, он обязательно подскажет, куда ж ваш труд разместить.
— Хорошо! Сейчас устроим!.. — обрадовалась госпожа Гиранди. Побежала, чтоб объявить остальным следующий этап работы над шедевром.
— Надеюсь, господин Ходрих оценит шедевр по достоинству, — мрачно ответила мэтресса. — Ну что ж, раз моего блокнота тут нет, я, пожалуй, откланяюсь… Инспектор, вы идете?
— Я, пожалуй, тут останусь! — отозвался Клеорн, тщательно изучая вышитые лица противников принца Роскара. — Какой потрясающий гобелен! У меня, кажется, есть шанс раскрыть несколько давних преступлений!
Далия, издеваясь, предложила сыщику воспользоваться ее лупой, постояла еще несколько минут, глядя, как ненормальные «вышивальщицы» творят под хриплое сипение мэтра Филиппа, и ушла обратно в «Алую розу».
Нет, ну где ж блокнот спрятался? Где он пропал?
Блокнот не пропал. Блокнот нашелся. Он был в пасти Малого Гавка, и храбрый информатор Министерства Спокойствия был полон решимости его не отпускать.
Было бы ошибкой сказать, что отважный внештатный сотрудник выследил преступника, или, может быть, счастливо угадал враждебные намерения, а потом снежной лавиной обрушился на злоумышленника — нет, наоборот. На посту напротив «Алой розы» Гавк спал, растянувшись в тени, высунув язык и страдая от невыносимого зноя. В какой-то момент сон из полуденного перешел в послеобеденный, а потом Гавк, выполняя рекомендации лучших ветеринаров столицы, заменил полдник сновидениями (и после всего этого собаки смеют обвинять кошек в лености!)
А потом на Гавка кто-то очень невежливо наступил. Нет, конечно же, хвостатый информатор чувствовал, что не всё в порядке — ему снились кошки, а это верная примета грядущих неприятностей, — но чтоб вот так, среди белого дня, босой ножищей по его, Гавка, конечностям…
Пес залаял, разбудив всех дремлющих сторожей Университетского квартала, и бросился в погоню.
В него швырнули камнем. Потом — другим. И еще чем-то. И еще раз прицелились… Но храбрый Гавк, хоть и носил оскорбительное прозвание Малый, не растерялся. Он подскочил, оглушительно лая, и вцепился в обидчика.
У Гавка была своя, отработанная в уличных драках, тактика ведения ближнего боя. Он подпрыгивал и смыкал челюсти на ближайшем, принадлежавшем нападающему, объекте — руке, ноге, плаще или, как в данном случае, блокноте в кожаном переплете. Природа наделила Гавка неправильным прикусом, причем постаралась на славу — стоило чуть посильнее сжать челюсти, как верхние зубы цеплялись за основания нижних, что и приводило к идеальному замыканию. Зная о своих потенциальных кусательных возможностях, Малый Гавк был вынужден придерживаться строго иррационального питания — либо глотая куски целиком, либо на протяжении долгого периода устраивая себе лечебное голодание. До тех пор, пока не найдется добрый человек или гном и не разомкнет домкратом сцепившиеся челюсти.
Так вот, главное в атаке Гавка было — подобраться поближе и укусить, а остальное довершал сам противник. Он начинал орать на прицепившегося пустобреха и пытаться стряхнуть его с себя. Редко у кого был при себе карманный ломик, а остальные орудия с крепостью гавкова прикуса не справлялись, так что можно было расслабиться, поджать лапы, утробно рычать и вращать глазами из-под косматых бровей, доставшихся от прадедушки, шуттберийского терьера, — и вихляться, вихляться и еще раз вихляться. Пойманные агрессоры матерились, вопили, обещали расколошматить мерзкую суку о ближайшую стену (наглый поклеп, Гавк был кобелем завидным), скидывали с себя дворнягу, плащ, пытались отцепить руку — это, в конце концов, было проще, чем разжать неправильные, но такие стальные челюсти.
Вот и теперь Гавка пытались оттащить от блокнота в три руки. Пес для острастки порычал и еще крепче вцепился в бумагу. Его трясли, им пытались поколотить ближайшее дерево, потом наглый на-хвост-наступатель попытался дать Гавку взятку в виде бутерброда с ветчиной. На блокнот выделилось энное количество слюны — да и только. Пес крепко держался за свою добычу и решительно не собирался не отдавать ему никому и ни за что.
Отец Джером добрался до постели. Поправил подушку, вытянулся и испустил счастливый вздох. Наконец-то можно отдохнуть и поспать. А ведь когда-то он хотел стать священником Обители Отдохновения Ночного именно потому, что считал: все здешние адепты только и делают, что спят, храпят, наслаждаются сновидениями и вкушают прочие дары Гьюпсюэ, божество Ночи, Сна и Отдохновения. Джером, выбирая свое предназначение, как-то не учел, что придется утешать всех, кому милости божества не достанется. И делать это исключительно по ночам! Спасать кого-то от бессонницы, когда у самого глаза слипаются и челюсть едва не выворачивает от сдерживаемого зевка… О, доброе Гьюпсюэ, за что!
Стоило отцу Джерому смежить веки, как раздался оглушительный стук в дверь Обители.
— Я сплю и ничего не слышу, — ответил священник сквозь плотно сжатые зубы.
Стук повторился. Кажется, стучали двое.
— Я сплю — и очень крепко! — отозвался отец Джером. — И совершенно ничего не слышу!
Теперь стучали как минимум три кулака и четыре подметки.
— … вашу…, — пробормотал священник. Поднялся, поправил складки рясы — зная, как много жителей Талерина страдает бессонницей, он и не пытался спать в пижаме или, допустим, в ночной рубахе. Не то, чтобы Джером не ценил комфорт — напротив, он очень ценил доверие со стороны прихожан и единоверцев, и, по мере возможностей, старался не шокировать их видом своих ночных распашонок и колпаков, принимая спешные полуночные исповеди. — Иду, иду!..
Священник подхватил черно-белый символ веры, и, шлепая босыми пятками, спустился к воротам.
Обитель Отдохновения Ночного была погружена в приятный сумрак погожей летней ночи, и отец Джером не спешил зажигать факел или свечу: опыт ему подсказывал, что в темноте люди, гномы и кентавры засыпают быстрее. Да и украшающие маленький храм скульптуры Гьюпсюэ, подаренные благодарными прихожанами, в полутьме эффектнее смотрятся. Разят, прямо-таки, наповал… Правда, только при свете дня можно оценить, насколько Гьюпсюэ доброе боженько — ведь оно далеко не всегда показывается воочию тем, кто жаждет Отдохновения Ночного. Ладно, если что — отец Джером знал, как поставить фонарь на ступеньки обители так, чтобы он подсвечивал нужное воплощение; сейчас быстренько выслушать, какой кошмар кому приснился — и обратно к подружке-подушке. Только бы не Монгел, только бы не Монгел…
Судьба услышала мольбы святого человека. Пришельцы, ломившиеся среди ночи в Обитель, не были ни Монгелом, ни его альтернативой — Легномом. Этот были обычные люди, босые, грязные, в изрядно поношенной одежке с чуждого плеча и порядком обросшие полудикими бородами.
— Отче, помогите! — взмолился первый.