Сцинк вставил протез в глазницу и посоветовал старику делать, что велят:
– Все лучше, чем пулю схлопотать.
– Да уж, – поддержала Бриджит.
Щелкунчик отслюнявил шлюхам от пачки кровельной добычи. Те пересчитали деньги, разделили и спрятали. Они отвернулись от Щелкунчика, чтобы он не видел их кошельков, раздувшихся от долларов, которые десятью минутами раньше им дал Авила, а двадцатью – красавчик с пистолетом.
– У вас есть лед? – спросила Бонни.
– Возьми в ведерке, – сказала Жасмин.
Бонни горстями зачерпнула кубики и приложила к щекам. Сцинк помог шлюхам поставить Левона на ноги. Щелкунчик ткнул старика стволом в кадык.
– Смотри, без глупостей! – сказал он. – Эти девочки ляжками кокос расколют. Прикончить старого пердуна для них не проблема.
Левон Стихлер ни секунды в том не сомневался.
– Не волнуйтесь, мистер. Я не герой.
Рыжая игриво ущипнула его за костлявую задницу:
– Ну это мы еще поглядим!
Когда к мотелю подъехал черный джип с похабными брызговиками, Августин прятался за мусорным баком. Он увидел, что из машины выходят Бонни с губернатором, и сердце у него скакнуло. За рулем сидела темноволосая женщина в лиловом топе; возможно, это ее фотография была на правах – Эдит Дебора Марш, двадцати девяти лет. Она вышла из джипа, а следом выбрался долговязый мужчина с землистым лицом, в мятом костюме, без галстука. Он держал пистолет и бутылку, на ногах стоял нетвердо. В свете уличного фонаря хорошо виднелась перекошенная челюсть. Сомнений не было: этот человек напал на Бренду Рорк и о нем рассказали проститутки. В жизни – Щелкунчик, по гостевой книге мотеля – «Лестер Парсонс».
Он открыл багажник и что-то рявкнул Сцинку, который вытащил из машины длинный бугорчатый сверток и взвалил на спину. Когда процессия скрылась в мотеле, Августин подбежал к джипу и, забравшись в багажное отделение, тихо прикрыл дверцу. Он распластался под задним окном; пистолет положил справа, ампульное ружье держал у груди.
Вот бы рассказать об этом отцу, подумал Августин. Чтобы на висках у того забились жилки, похожие на жирных червяков.
Папаша и не подумал бы рисковать головой, если нет речи о больших деньгах. Любовь, верность и честь не входили в кредо контрабандиста наркотиков. Августин слышал скептический голос отца: А.Г., какого черта ты затеял это безумство?
Потому что негодяй это заслужил. Он избил женщину-полицейского и украл обручальное кольцо ее матери. Он мразь.
Не будь идиотом. Тебя могут убить.
Он похитил женщину, которую я люблю.
Я воспитал идиота!
Нет, папа. Ты никого не воспитывал.
В каждом письме к отцу Августин непременно рассказывал, сколько денег отдал бывшим подружкам, непонятным благотворительным организациям и ультралиберальным политикам. Он представлял, как отец в смятении сереет лицом.
Ты меня огорчаешь, А.Г.
И это говорит болван, который на полном ходу налетел на мель, когда у него в трюме было тридцать три килограмма дури, а на хвосте сидела вся багамская Служба безопасности.
Это ты меня огорчаешь.
Ладно. Августин прислушался, как дождь барабанит по крыше джипа. Убаюкивало.
Когда он вышел из комы, то не рассчитывал, что отец окажется у изголовья, и совсем не огорчился. Он преимущественно радовался, что жив. У кровати сидела нянька – средних лет гаитянка по имени Люси. Она и рассказала о катастрофе и долгом беспамятстве. Прослезившись, Августин ее обнял. Люси показала ему письмо отца из алабамской тюрьмы. Она читала его вслух, когда Августин был без сознания, и вызвалась прочитать снова.
Сынок, надеюсь, ты жив и прочтешь эти строки. Мне жаль, что все так обернулось. Здесь бы папаше и закончить, но такт и порядочность никогда не входили в число его достоинств.
Все, что я делал, было для тебя. Каждый мой шаг, верный или ошибочный.
Вранье, никчемная ложь. Она слегка расстроила, но не разозлила. Теперь такие вещи Августина не трогали. Катастрофа вырвала эмоции с корнем. Ничто не задевало, как прежде, и это было прекрасно. Каждому бы неплохо пройти через короткую кому. И начать с чистого листа.