— Шенкурской.
— А-а, шенкурята — крепкие ребята. Как боровички. И скуласты. Случаем, не Зуев твоя фамилия?
— Зуев, — солдат удивлённо поднял брови. — Откуда ты дознался?
— Дознаться нетрудно, — снисходительно усмехнулся Лепихин. — Половина шенкурят — Зуевы.
— Верно, — сумрачное лицо солдата впервые за всё время посветлело и на нём мелькнула улыбка. — Зуевых у нас, верно, много. И ребята шенкурские крепкие.
— Как же, слыхали о вашей крепости, — снова вмешался белобрысый Городцов. — В январе, сказывают, красные вам как раз под Шенкурском всыпали, так что вы и город кинули, да семьдесят вёрст аж за Шеговары драпали.
Лицо солдата снова стало сумрачным и замкнутым.
— То не нам всыпали, — сказал он обиженно. — То американцам да канадцам. Они там фронт держали.
— Держали, да не удержали, — сказал злорадно Городцов.
Лепихин взял его слегка за локоть и оттянул в сторону. Солдат молчал. Лепихин сказал, прищурясь:
— Выходит, значит, всё по справедливости, что назад к Москве отошёл город. Старое такое присловье есть: Шенкурск городок — Москвы уголок. Может слыхал, лесоруб?
Лепихин повернулся к солдату и говорил с ним теперь без насмешки. Солдат, помолчав, сказал:
— Слыхал. Верно. Есть такая поговорка. Дед сказывал.
Он вытащил из кармана шубы тёплые рукавицы, обшитые защитного цвета сукном, и стал натягивать их на руки. Лепихин поглядел на рукавицы и спросил:
— Тут на вокзале солдаты третий день по выгрузке дров работают. Ты случаем не из той партии?
— Из той.
— Ну-ну, — кивнул Лепихин, глядя с усмешкой на то, как натягивал солдат рукавицы и как пошёл прочь от жаровни. Выходило, что солдат вовсе не греться заходил. Эти рукавицы, эта рыжая баранья шуба и волчья ушанка давали достаточно тепла и не хватало солдату, видимо, совсем другого. За этим-то другим и завернул он к рабочим депо, увидев открытые двери. Думая об этом, Лепихин проводил солдата взглядом до дверей. Тот уходил, словно нехотя или в глубокой задумчивости. На пороге он остановился и обернулся, словно желая что-то сказать и колеблясь, говорить ли. Потом, видимо, решившись и указывая на Городцова, сказал негромко:
— Ты, папаша, этого белобрысого попридержи всё ж таки. Больно рисково разговаривает с незнакомыми. На другого налетит этак и прямо в контрразведку угораздит, а там и на Мхи очень просто.
— На другого он этак не налетит, — усмехнулся Лепихин. — У нас тоже глаза на месте. Прикидываем, с кем чего можно, с кем чего нельзя. А в общем, ты правильно это, конечно. Остерегаться надо, — Лепихин лукаво прищурился и добавил: — Особенно белому солдату.
Солдат буркнул с такой же, как у старика прищуркой:
— У нас то же самое глаза на месте. Прикидываем, что с кем можно.
Лепихин тихонько засмеялся.
— Ну, оно и ладно, коли так. Заходи, лесоруб, не прогадаешь. Я ведь, к слову сказать, тоже шенкурский.
— Ну? — удивился и обрадовался солдат. — Ужо, теперь зайду беспременно.
Он вышел. Лепихин постоял на месте, глядя ему вслед и сказал вздохнув:
— Мужик-то, видать, не столько воюет, сколько горюет.
— Не он один, — откликнулся Городцов, снова отошедший к своему верстаку.
— В том и сила, что не он один, а много таких, — подхватил Лепихин с живостью.
— В том и сила, — согласился Городцов. — А между прочим, я что-то от тебя не слыхал прежде ничего про Шенкурск. Ты что же в самом деле тамошний уроженец?
— Я-то? — улыбнулся Лепихин. — Нет, я дальний. С Печоры, а в Шенкурске только один раз случаем бывал. Но это значенья не имеет. Раз белая власть и камманы заморские нам обоим не по носу, значит мы с ним земляки. Я так считаю, а ты как, парень?