Наша цель - окопы и артпозиции, по ней бить легче, чем по точечной. Самолеты головной четверки уже свалились в пике, хищный рой огнехвостых эрэсов несется к земле, стонущей от лавины бомб. Я слежу за стрельбой зениток, но сквозь полукилометровую толщу поднятого в небо праха вижу плохо. Что-то взблескивает, что-то искрится то тут, то там, а не разберешь: вспышки орудийных залпов или взрывы снарядов на земле. Колонна штурмовиков свирепо напирает, самолетов - воздух от них кажется густым. Янковский возится в кабине, бормочет - видать, работает кинокамерой. Мне его не видно. На всякий случай напоминаю, что кроме окуляра киноаппарата есть еще коллиматорный прицел пулемета...
То ли пыль поредела, то ли зрение обострилось - вижу лучше и вражеские укрепления, и зенитные установки. Пикирую на них коротко, быстро: очередь из пушек, вывод, пуск эрэса, бомба и опять в высоту. Пока все нормально, и я, как часто со мной случается, вхожу незаметно для себя в азарт охоты, меньше поглядываю за небом. А ведь твердо знаю: никаким утверждениям не верь, гляди сам в оба, и все же утреннее заверение командования: «Над вами будут барражировать истребители расчистки воздуха, асы на «аэрокобрах», которые не подпустят к вам немцев» - придает самонадеянности. И вдруг в голове как тревожное предупреждение мелькает: «Да, очевидно, асы на «аэрокобрах» барражируют где-то там, в высоте поднебесной, но за каким чертом фашистские истребители полезут к ним туда? Им нужны мы, штурмовики, уничтожающие их боевые порядки. Они следят за нашим братом во все глаза, чтобы поймать на оплошности и срубить наверняка. Летящим в составе колонны помогают соседи, но когда я обособлен, нахожусь с напарником далеко на отшибе, мы для немцев не просто цель, а мечта голубая...»
Только успел подумать - вот пожалуйста, они уже тут как тут! Стрелок напарника дает красную ракету, и я немедленно сваливаюсь на правое крыло, рыщу взглядом по задней полусфере. Та-а-ак... Пара «худых» изготовилась к атаке. Расходимся с ведомым на встречных курсах, чтобы опять развернуться друг другу навстречу. Этим маневром, так называемыми «ножницами», будем взаимно «отстригать» противника от наших хвостов. У меня в отсеке осталась бомба, избавляюсь от нее, не прицеливаясь, приказываю Янковскому:
- Закрывайте фотоателье, сзади «мессы»!
- Есть, «мессы»!
И тут же слышится длинная очередь его крупнокалиберного пулемета.
«Спешит, рано открывает огонь. Впрочем, пускай хоть отпугивает...» Разворачиваюсь навстречу ведомому, успевая вовремя: к его хвосту уже прилип «мессершмитт». Торопливо навскидку даю по нему трассу. Немец отваливает, но на его месте тут же возникает другой. Опять жму на гашетки, огрызаюсь. Но почему стрелок напарника не огрызается, не отбивает атаки? Тянусь рукой к передатчику, чтобы спросить, что случилось. Ведомый, упреждая, сообщает: в пулемете стрелка задержка.
Вот те и на! Все как и должно по закону подлости: косая за пятки хватает, оружие не стреляет. Немцы моментально оценивают затруднение, жмут на ведомого изо всех сил. Едва успеваю отбивать их нахальные наскоки, а в короткие промежутки меж атаками стараюсь прижиматься к передовой, чтобы наши зенитчики отсекли настырных «мессов». Но не тут-то было! Немецкие летчики не новички, раскусили, куда я гну, и не дают дух перевести. А заевший пулемет стрелка по-прежнему не действует. Ору по радио:
- «Кобры»! Где вас черт носит? Спуститесь ниже, меня терзают «худые»!
Куда там! Глас вопиющего в пустыне. Разве пробьешься в эфире, когда тараторит сотня передатчиков!
- Тормози-и-и! - кричит внезапно Янковский.
«Что за дурацкая команда? Стоп! На языке киношника это, должно быть, означает «сбавь скорость». Не иначе стряслось что-то. Мигом сбрасываю газ и выпускаю наполовину щитки. Скорость резко падает, меня швыряет на приборную доску, привязные ремни врезаются в плечи - и в это же время раздается длинная очередь Янковского.
- Эх, промазал... - последний выстрел заключается возгласом досады.
- Снайпер...-фыркаю я, убираю щитки, даю полные обороты - и тут же небо передо мной исчезает. Нет голубизны, нет солнца, нет горизонта, их закрыло что-то. На этом «что-то» ясно вырисовываются кресты, они надвигаются на меня. «Мессершмитт»! Он уже так близко, что дух захватывает. Не среагировал на мой маневр скоростью, выскочил по инерции вперед. Катастрофа неизбежна, сейчас столкнемся... Невольно зажмуриваюсь в ожидании гибельного удара, только пальцы, натренированные до автоматизма, продолжают свою работу, жмут на гашетки. Самолет вибрирует от стрельбы пушек и пулеметов. Прихожу в себя, гляжу: на месте, где только что был фашистский истребитель, вздулось пятно дыма. Рву ручку управления, чтоб не врезаться в обломки, и - на помощь ведомому.
Моментами вижу его черный разинутый рот. Стрелок так и не ликвидировал задержку в пулемете. «Месс», разъяренный гибелью своего напарника, остервенело наседает. У меня тоже дело дрянь, кончается боезапас. Приказать ведомому спуститься ниже - может, противник потеряет нас в каше? Но у земли не слаще, «зрликоны» пропарывают насквозь. Крылья в дырах, мотор от прямого попадания дымит, давление масла нуль. Вот опять удар сотрясает самолет. В телефонах что-то жалобно пикает. Рыскаю торопливо взглядом, ищу передний край, он должен быть близко. Справа видны развалины станции Молдаванской... Да, это уже нейтральная полоса. Наши зенитки открывают огонь по настырному немцу, приводят его в сознание. Мелькают окопы, артпозиции. Пересекаю передовую. Мотор дымит, как паровоз. Приказываю ведомому:
- Лети, охотник, домой!
- А вы?
- Я наохотился по горло... Мотору амба, иду на вынужденную.
Впереди высокая лесопосадка, деревья, посеченные снарядами, торчат дрекольем. Приземляться на эти острые надолбы - самоубийство. Надо брать левее, там вроде поле. Доворачиваю. Самолетный винт уже рубит верхушки зарослей. Я больше не лечу, а ползу. Я упираюсь каблуками в приборную доску и плюхаюсь на землю. Грохот, скрежет, треск, пыль. Приземлился... Кажется, удачно, а встать нет сил. Вымотался. Сижу взмыленный, раскинув руки, в наушниках еще звучат отголоски воздушного боя, чей-то голос со станции наведения бодрячески, как ни в чем не бывало уверяет:
- В воздухе спокойно, работайте по своим целям,
«Ни черта себе спокойно!» - морщусь я. Вдруг слышу:
- Ой!
Это Янковский. Сдвигаю фонарь кабины, скидываю парашют, встаю. Янковский в промокшем от пота, сером от пыли комбинезоне показывает вздрагивающим пальцем за борт. Лицо испуганно-напряженное, в глазах вопрос. Я еще не оклемался после баталии, спрашиваю:
- Что? Разбил съемочную камеру?
Янковский трясет головой и показывает пальцем па бугорки рядом с самолетом В груди моей холодеет - мины! Сел на минное поле. Сел и не взорвался! Это уже фантастика. Гляжу на глубокий след, пропаханный по земле радиатором самолета, пожимаю плечами. Как тут не поверишь в чудеса?
- М-может, они замедленного д-действия? - предполагает Янковский, чуть заикаясь.
- Во всяком случае, не мгновенного... - утешаю его и смотрю на часы. Оказывается, с начала боя прошло всего-навсего двадцать минут, а мнится - минула целая вечность. И то сказать, с чьей длиннющей монотонной жизнью сравнить этот куцый огрызок времени? Янковский пришел в себя, деловито интересуется:
- Итак, что дальше?
- Лично я собираюсь сидеть камнем, - отвечаю. - Не советую и вам разгуливать по бугорочкам. Если есть желание, зафиксируйте их на пленку издали. В подтверждение того, что родились в рубашке. Больше, надеюсь, в подобную катавасию не полезете?
- Не знаю, не знаю... Римляне говорили, что настоящую радость приносит только лишь настоящее дело.