- Господи спаси... господи спаси... - Поворачивается к женщине, кланяется ей низко: - Спаси вас господи, Меланья Евлампиевна, даруй вам здравие и благополучие за доброту вашу, за хлеб-соль да приют сиротине бездомному... Простите, в чем согрешил, и молитесь за меня, недостойного...
Молодица завыла громче, дети подняли писк. Смиренный богомолец прошелся платком но глазам, скорбно вздохнул, а пышная молодка все причитала:
- Ой, не поки-и-и-идайте нас, Игнатий Дани-и-илыч... Как-то мне, беззащитной, горе мыкать? Одна-одинешенька, как былинка при дороге!..
- Не плачьте, Меланья Евлампиевна, я скоро вернусь. Вернусь, как только... - Тут набожник в ватных штанах впервые поглядел в мою сторону, кашлянул. - Не нам с вами германца бояться, мы - люди порядочные, он вас не трогал и не тронет.
Я уже догадался, что за кино передо мной. Хахаль Игнатий собрался пятами накивать. Мордастому лет тридцать, побритый, подстриженый, в чистой косоворотке, на щеках точно свеклой намалеваный румянец. Несомненно в примаках, как крыса в норе, хоронился, паразит. Ишь, ряху наел! Одни воюют, другие котуют. А «былинка»-то! Дрова возить на такой былинке! Ревет-убивается. Поди, обрюхатил сожитель, а муж небось в окопах о жене-детках денно-нощно печалится: как-то его Меланья сердечная мыкает горе?
- Ну, пора... - тянется мордастый за висящим на стене шубняком, крытым серым сукном. - Знать, наши заждались меня. Ну-ка, подай торбу!
«Ишь как заговорил! Куда и елейность девалась!»
- Сейчас, Игнаша, засуетилась Меланья. - Сейчас принесу, в сенцах висит...
Она спешит к двери и только сейчас кидает на меня удивленный взгляд, хмурит разлетные брови:
- Тебе чего, убогий?
- Поесть, хозяюшка.
- Э-э-э-э... Мне вон их кормить нечем, - кивает нетерпеливо в сторону детей. - Иди куда знаешь, бог подаст!
- Я заплачу, у меня - марки.
Меланья машет рукой.
- Не нужны мне ни германские, ни советские, иди ты, дед, с ними... Вас тут много шляется, побирох...
«Ишь как взьелась! Я для нее - дед! Если я дед - то ты Яга заплесневелая!
Мне еще неделю прожить надо, чтобы двадцать один исполнился. Отворачиваюсь от хозяйки и мимолетно взглядываю в зеркальце над умывальником у двери. Взглянул - и обомлел: что за чудовище? Да и впрямь ли это я? По спине проходит холодок.
Да, такого и мать родная не узнает. Изможденный, грязный, заросший щетиной, усыпанный струпьями, воспаленные глаза провалились... Не дед - сам себе прадед. Надо уходить, раз провожают взашей, а я не могу ног оторвать от пола.
Воздух в хате - пить его хочется: ароматный, вкусный, сочный. Глотаю слюну, говорю опять:
- Я часы отдам, мне только хлебца немножко...
- Чего-о-о? - издевательски спрашивает Игнат. - Какие часы?
- Вот... - снимаю с руки «Мозер», подарок брата, подаю Игнату.
Тот оглядывает их со всех сторон, встряхивает, подносит к уху, морщится спесиво: - Небось крадены?
Я молчу.
Меланья наблюдает с порога, затем говорит заискивающе:
- А может, сгодятся тебе, Игнаша?
Тот стучит ногтем по стеклу часов, хмыкает пренебрежительно:
- Были б часы стоящие, а это - барахло, старье штампованное. Ну да ладно, дай хмырю буханку, а не хочет...
- Хочу! Хочу!
Хватаю из рук хозяйки хлеб - и ходу! Несусь по улице, отламываю, глотаю, не жуя.