— Что не может быть? — резко спросил киммериец и требовательно посмотрел на друга, чувствуя, как растут его тревога и растерянность.
Две огромные птицы, не менее чем в два роста киммерийца каждая, стояли друг напротив друга в десяти шагах от того места, где начинались открывшиеся в пирамиде ступени, ведущие к ее вершине. На самом верху восседал Спящий, глаза которого, пока еще незрячие, были устремлены на предназначенных ему в жертву девушек. Птицы, словно два могучих стража, застывшие у подножия пирамиды, выглядели гигантами даже возле высившейся рядом с ними зловещей громады. Они были совершенно разными, эти два исполина, настолько разными, что каждый из них словно бы исключал саму возможность существования другого. Они были как день и ночь, как лед и пламя, как любовь и ненависть, как Добро и Зло…
Рядом с Оком Затха, опираясь на мощные кривые лапы с загнутыми, как туранские клинки, когтями, стояла омерзительного вида тварь, тело которой покрывали грязно-черные взъерошенные, неопрятные перья. Ее огромные крылья грозно топорщились, небольшая голова со страшным клювом нелепо торчала на голой, похожей на змею, бледно-синюшной шее и с ненавистью взирала единственным глазом на расположившегося у другого угла пирамиды соперника. Словно добавляя последний штрих к произведенному впечатлению, Конану ударил в нос характерный трупный запах, который налетевший порыв ветра тут же унес прочь. Этого, тем не менее, оказалось вполне достаточно, чтобы даже не отличавшийся чрезмерной брезгливостью Конан почувствовал приступ тошноты, и очумело затряс головой.
Вторая птица, не уступавшая по размерам первой, имела хотя и грозный, но вполне обычный вид. Это был исполинский орел, величественно укутавшийся в роскошное белое оперение, со спокойной уверенностью встречавший взгляд своего злобного врага.
— Благородный Кэрдакс,— с благоговением произнес жрец за спиной киммерийца,— и его извечный противник — падальщик Глор, который не гнушается и живой человечиной.
— Мне плевать на их имена! — резко бросил северянин.— Скажи лучше, кто они и чего от них ждать?
— Древние божества то ли атлантов, то ли их потомков,— ответил Мэгил,— олицетворяющие собой Жизнь и Смерть, Любовь и Ненависть, Свет и…
— Я понял тебя,— не очень-то учтиво оборвал друга киммериец.— Я спрашиваю, чего от них ждать?
— Праздный вопрос,— в тон ему ответил жрец.
— Я не об этом.— Обернувшись, киммериец досадливо поморщился.— Они живые, или могут ожить, или…
— Думаю, это статуи, каменные изваяния древних божеств, необходимые для обряда, чтобы ни силы Добра, ни силы Зла, ни древние, ни ныне существующие, не смогли вмешаться в него.
— Брось,— оборвал его киммериец,— камень так не воняет.
— Тогда не знаю,— развел руками жрец.— Пусть не камень, а нечто иное,— сказал он, прекрасно понимая, что слова его ничего не объясняют.— Во всяком случае, я думаю, что это не настоящие Кэрдакс и Глор. Это было бы уж слишком. Они наверняка сгинули в незапамятные времена. Я даже имена-то эти вспомнил с трудом, а об остальном мне и вовсе ничего не известно.
Конан пожал плечами и отвернулся.
— Наконец-то настал день, — затянула тем временем старуха своим скрипучим голосом,— когда суждено исполниться древнему пророчеству и Спящий проснется! Время Полной Луны пришло, а значит, пришло время начать обряд Пробуждения!
Она подняла свой уродливый посох, нацелив его в ночное светило, висящее над головой.
— Зухана ака!
Она выкрикнула всего два слова, но киммерийцу показалось вдруг, что черепок крысы, венчавший ее посох, злобно ухмыльнулся безгубой пастью, а два рубина, вправленные в его пустые глазницы, вспыхнули злым торжеством и тут же потухли. В тот же миг Конану почудилось, что Кэрдакс в гневе отпрянул, а вонючий Глор победно посмотрел на извечного врага. Киммериец зажмурился и потряс головой, а когда открыл глаза, то увидел, что обе фигуры спокойно стоят в прежних позах.
Испустив последний предзакатный луч, солнце скрылось за вершинами Карпашских гор, и тьма пала на мир. Полная луна вдруг вспыхнула голубоватым, призрачным светом, удесятерив свое сияние. Подчиняясь злой воле колдуньи, взор Ока Ночи упал вниз, мгновенно достигнув двух горящих ненавистью крысиных глаз, которые принялись жадно впитывать силу ночного светила. Потоки краденой мощи заструились по позвонкам посоха, заставляя их вспыхивать один за другим, и тогда старуха подняла посох еще выше и, разразившись демоническим хохотом, ударила в Око Затха.
Едва истекающее холодным синим пламенем копытце, вросшее в нижний конец посоха, лягнуло талисман, раздался оглушительный звон, словно весь хрусталь мира раскололся разом в одном месте. Однако звук этот, длившийся, как показалось киммерийцу, нескончаемо долго, не казался праздничным, воздушным перезвоном. Он не успокаивал, а тревожил. Погребальными колоколами прозвучал он для замерших в оцепенении людей, тревожным, зовущим в бой набатом — для Конана.
В тот же миг, словно исчерпав все свои силы, свет луны погас, сама она превратилась в тусклый диск, однако каким-то образом люди продолжали видеть окружающее.
Киммериец услышал истошный девичий визг и, быстро посмотрев наверх, увидел искаженное страхом лицо Миллы и не меньше ее напуганную Сурию. Сброшенное кем-то чучело Затха полетело вниз, но Конан сразу понял, что вовсе не оно напугало девушек. Обепленницы повернулись, насколько им позволяли цепи, и в ужасе смотрели, как шевелится бесформенная масса на вершине пирамиды, как вытягивается она вверх, словно Некто, погребенный под бесчисленными покрывалами, теперь сбрасывает их, чтобы освободиться и предстать миру, увидеть его после столь долгого перерыва…
Наконец последние покровы спали, и зловещая фигура встала в полный рост. Однако очертания ее оказались смазанными, словно она все еще находилась под покровом, напоминающим кожу со странными выпуклыми бороздами. Но вот кожаные полотнища медленно зашевелились, раздвигаясь, освобождая то, что находилось внутри.
— Великий Эрлик,— услышал он за спиной,— да кто же это?
Больше всего существо походило на вставшего на задние лапы Когра. По крайней мере, у него было такое же пупырчатое зеленовато-серое тело и такая же пасть, только чуть короче, два глаза и странная дыра во лбу. На миг он повернулся, словно специально для того, чтобы все увидели шипастый гребень, начинавшийся надо лбом и тянувшийся дальше вдоль всего позвоночника. Две пары невероятно мощных рук находились по бокам бочкообразного тела, а то, что поначалу казалось странной кожаной накидкой, было парой сильных крыльев. Мощные кривые ноги заканчивались копытами.
Монстр стоял, покачиваясь, видимо еще не придя в себя после долгого беспамятства, и медленным взглядом обводил собравшихся внизу людей, пока, наконец, взгляд его не остановился на Сурии. В тот же миг пасть его приоткрылась, и ярко-красный язык медленно облизал рот, покрывая губы липкой, тягучей слюной. Он был голоден, он был страшно голоден и совсем рядом увидел еду. Ужас, охвативший молодую колдунью, оказался столь велик, что переборол силу заклятия, и девушка пронзительно завизжала, едва не лишившись чувств.
— Сожри ее! Сожри! — восторженно взвыла колдунья.
Конан взглянул вниз и увидел, как, извиваясь от восторга, беснуется у подножия пирамиды мерзкая старуха, бездну лет назад породившая гнусного монстра.
Рогаза знала, что сын ее еще не пробудился окончательно. Око Затха — его магический глаз, его сердце — лежит тут, внизу. Лишь когда он займет свое место во лбу возрождающегося полубога, Затх обретет часть прежней мощи. Тогда дух его, Незримый, сможет беспрепятственно вернуться в свою обитель — вновь занять так давно и так неосмотрительно покинутое тело.
— Сожри обеих! — размахивая руками, визжала старая карга, и Конан бросился вперед, проклиная себя за то, что потерял столько времени.